«Обстановочность» и пышность спектаклей Блюменталь-Тамарина, еще сохраняющего мосток, соединяющий его с эпохой Лентовского, — симптоматическое начало начинающейся деградации опереточного жанра в России. Ее симптомы обнаружатся еще яснее, когда мы познакомимся с положением оперетты в Петербурге в восьмидесятых и девяностых годах.
После краткой эпохи «бури и натиска» оперетта в Петербурге как-то сразу не нашла себе места. Ликвидация петербургского «Буффа» на время закрыла доступ французским опереточным труппам, а русский опереточный театр очень долго не смог возникнуть на петербургской почве.
«Буфф», как мы знаем, познакомил столицу с лучшими представителями парижской оперетты, и слава его еще долго не отмирала. После уничтожения здания «Буффа» французская оперетта пытается обосноваться во вновь выстроенном графиней Апраксиной театре на Фонтанке, получившем название Малого (ныне в этом здании помещается Большой драматический театр).
После кратковременной и неудачной попытки дирекции петербургских императорских театров основать здесь филиал Александринского театра в этом помещении в 1880 году обосновывается антрепренер А. Ф. Картавов (ум. в 1894 г.), содержатель загородного сада «Ливадия». Популярный в Петербурге насадитель легких жанров, он пытается в стенах Малого театра культивировать французскую оперетту. Однако опыт оказывается неудачным: после блестящей труппы «Буффа» французы на Фонтанке укрепиться не в состоянии.
Они обретают для себя прочное пристанище в полузагородных театрах, сконцентрированных, главным образом, на «веселой окраине» — в Новой Деревне, где процветают «Ливадия» (на развалинах излеровского «Воксала»), «Аркадия», «Фантазия». Именно здесь, в непосредственной организационной и творческой связи с шантаном и рестораном, продолжается деятельность французских опереточных трупп, в течение ряда лет руководимая артистом-дельцом Раулем Гюнзбургом. Кратковременные периоды возвращения ее в «центр» ни к чему не приводят: вне связи с шантаном французские труппы не окупаются. Специфическая аудитория заполняет партер, но верхи, предназначенные для демократического зрителя, пустуют.
Рауль Гюнзбург не в состоянии показать Петербургу артисток, равноценных Шнейдер и Жюдик. Его труппы, средние по качеству, подобранные в значительной степени по принципу удовлетворения внехудожественных запросов зрителя «Аркадии», привлекают немалую аудиторию, но, за отдельными исключениями, не могут идти в сравнение с французами из «Буффа». К ним должна быть причислена, в частности, «звезда» оперетты восьмидесятых годов Монбазон.
Монбазон, прославившаяся в свое время в Париже как первая исполнительница роли Беттины в «Маскотте» Одрана, в условиях гастрольных странствований по России сама многое приняла от русских актеров, но все же ее мастерство приковывало внимание зрителей, в частности, одним качеством, отличавшим ее от отечественных актрис. «В ее исполнении, — писала тогдашняя театральная печать, — совсем отсутствует подчеркивание "пикантных" мест, в чем так часто бывают повинны наши русские артистки, но в то же время она умеет вносить в свои роли интерес и ту соль остроумия, живость и жизненность, которые придают ее исполнению своеобразный, полный грации и изящества характер».[230]
Подобная, очень часто встречающаяся, сравнительная оценка играла немаловажную роль в передаче сценического опыта крупнейшим русским опереточным актрисам, и, как мы знаем, Бельская, в частности, немало взяла от французских гастролеров, хотя и интерпретировала на «российский» манер приемы их исполнительства.
Итак, в последний период своего господства в Петербурге французская оперетта уходит в сад-шантан. Упадок оперетты во Франции, определившийся там к восьмидесятым годам, получил соответствующее выражение и в уровне опереточного «импорта». Все более возрастающее значение австрийской опереточной школы очень скоро скажется на дальнейшем развитии этого жанра в России.
Одновременно с падением значения французской оперетты в Петербурге начинается постепенное укрепление в столице русских трупп.
Это не удавалось известному провинциальному антрепренеру И. Я. Сетову, который, подобно Раулю Гюнзбургу, пытался укрепиться в загородных садах, этого не смог добиться и Г. С. Вальяно, уже известный нам пионер опереточного театра в провинции, неудачно дебютировавший со случайной труппой в 1876 г. в так называемом «Саду разнообразных увеселений». После спектаклей Александринского театра подобные по существу малозначительные труппы не могли вызвать особого интереса у петербургского зрителя.
Интерес к русской оперетте вновь пробуждается в Петербурге благодаря Лентовскому.
