– Прекрати так на меня смотреть, – шепнула я на русском, когда мы сблизились, чтобы пройти к машине. – Я не подопытная крыса.
– Я никогда в жизни не чувствовал чего-то подобного. – Его голос тепло шелестел возле моей щеки. Он отвечал не на моё возмущение, а на свои собственные размышления.
– О чём это ты?
– Это приятно. Ты будто хочешь поджарить её глазами.
Мне казалось, я не подала и виду. Оставалось надеяться, что это заметил только мой муж.
– Наслаждайся моей ревностью и дальше, любимый, – пробурчала я.
– Это не ревность. Это нежелание меня потерять. Спасибо.
Вся наша процессия выбралась на улицу и расселась по машинам в той же комплектации, что и вчера.
Я пыталась убедить себя, что нахожу этот муравейник дивным городом. В нём действительно имелось много забавного, и он не пугал, как не способен напугать муравьишка. Например, Москва казалась грозным монстром, единым, шустрым. Стоило зазеваться, и она стремительно бросалась в атаку и проглатывала, не успев сомкнуть челюсти. В моём представлении Токио являлся несуразным, комичным монстриком, состоящим из множества маленьких существ, не сплотившихся достаточно, чтобы нанести удар. От каждой атаки это существо теряло форму и рассыпалось.
На деле не было ничего весёлого под пасмурным небом японской столицы.
Замкнутые, апатичные, словно зомбированные люди. Не только их лица были похожи, но и эмоции роднились, словно под копирку. Узкие улицы наполнялись сотнями звуков, но среди них не было ни счастливого смеха, ни раздраженных бурчаний, ни злобных или истерических криков. Словно закон запрещал проявлять эмоции. Это ввергло меня в растерянность. Я чувствовала себя человеком на фабрике бездушных кукол.
И даже вежливость, которая тоже была будто бы обязательной по законодательству, не могла расположить меня к местным людям. Они низко кланялись, прикладывали ладони к сердцу и говорили мягкими голосами, но боялись показать зубы в улыбке.
Их окружали яркие экраны реклам, цветастые вывески и кислотные обертки товаров, но их городская жизнь не имела красок.
В пестром, гудящем Токио даже монотонная шипящая Москва помнилась родной. Мне с грустью вспоминались бабульки, ворчащие от недовольства на весь автобус и ночные гуляки, распевающие песни посреди проспекта. Те самые люди, которые когда-то раздражали меня, теперь казались важной составляющей для полноты жизни. В Токио я не видела счастливого будущего, но было просто будущее, с живым мужем.
Переговоры отвлекли меня от собственного внутреннего голоса. Всё проходило в очередном ресторане, но на этот раз за закрытыми дверьми. Здесь официанты гораздо лучше справлялись с посудой, но их утрированная покорность вызывала у меня тошноту. Казалось, если я велю девушке бросить поднос и заняться массажем моих ног, она, не раздумывая, выполнит приказ.
– Ты не хочешь жить здесь. – Нати, как и вчера, занимала место возле меня. Она не спрашивала, а утверждала. – Тебе не нравится Япония, это видно.
– Мне непривычно, вот и всё. – Я выдавила из себя улыбку, всё ещё стараясь забыть о двуличии женщины, но не могла. У меня зудело под языком.
– Мне тоже поначалу было непривычно находиться в России. Слишком большая разница. – Японка взглянула на наших мужей, которые живо обсуждали то, что видели в картах и расчетах перед собой. Я задалась вопросом, на кого именно она смотрит. Нати перевела взгляд на меня и удивила меня горькой улыбкой: – Я бы хотела, чтобы мой муж жил там. Потому что здесь ему грозит смертная казнь.
Её слова больно огрели меня по голове, будто я сама не знала о строгости местных законов. В ответ на слова Нати я посмотрела на неё с искренним сочувствием и, только увидев в её глазах ту же поддержку, осознала: моего мужа может постичь та же участь, если он переберется в Японию.
Так я снова лишилась выхода. Предложение Ди Вонга казалось спасением после предостережения Артура, а теперь это была палка о двух концах.
– Не переживай, – попыталась успокоить Нати, – они оба достаточно сильны, чтобы избежать правосудия. Они могли бы стать ещё сильнее, им только нужно объединиться и выбрать страну. Да и мы с тобой были бы рядом.
Не сказать, что на этот раз я сделала хоть одно усилие, чтобы промолчать, но я убедилась, что Ди Вонг занят и не слышит нас, как и его солдаты.
– Да, и ты была бы поближе к моему мужу, не так ли, Нати?
Наташа резко подняла взгляд от чашки чая к моему лицу. Какое-то время она думала, не показалось ли ей, или не ошиблась ли я, ведь мы обе говорили на чужом языке. В конце концов, по моему взгляду она поняла, что услышала верно, а я в свою очередь не ошиблась в выборе местоимения.
– Рита, – моё имя в её устах звучало смешно, слишком мягко.
Я и не знала, что букву «р» можно произнести так глухо. Получилось что-то вроде «Лита», но прозвучало всё ещё не противнее бюджетной марки микроволновок от Волохова.
