Вопросы глобальной справедливости Лотту волновали мало, хотя, помнится, троюродная тетушка по отцовской линии весьма увлекалась идеями всеобщего равенства. Правда, почему-то равенства требовала именно от Лотты, притом совершенно не желая сокращать собственные расходы на вещи, совершенно далекие от идеалов.
Стоило вспомнить о родственниках, как настроение окончательно испортилось.
– Пожалуй, – Лотта обхватила себя за плечи. – Я пойду.
– Куда?
– Собираться.
– А чего тебе собираться? – почти искренне удивилась Труди, вытерев пальцы об очередной комбез. – Платьишко натянула – и вперед.
Вот платья на ферму каррозы надевать точно не стоило.
Рыженькая была цела.
Это обстоятельство Кахрая обрадовало несказанно. Настолько, что он смутился от этакой вот радости, за которой впору искать эндорфиновый стимулятор, хотя ничего такого Кахрай в жизни не употреблял. А потому отвернулся и сказал:
– Штаны широковаты.
Наследница, последняя надежда могучего некогда рода и цвет аристократии тоже смутилась и покраснела, густо, щедро, отчего Кахраю стало неудобно, и он поспешил пояснить:
– Ткани много. Если вдруг что, то можно запутаться. А так хорошие штаны. С цветочками.
– Это лилии, – зачем-то пояснила рыженькая и посмотрела куда-то в сторону.
Кахрай тоже посмотрел.
В стороне было пусто, чисто и лишь тускло мерцала стрелка на полу, намекая, что все-то приличные пассажиры давно уже отправились к зоне высадки.
– Никогда не видел лилий.
Кахрай почувствовал, как горит шея.
И уши.
И… да что с ним происходит-то? Он взрослый, серьезный человек, а тут… и подопечный в кресле завозился, закряхтел, то ли сетуя на этакую безалаберность сопровождения, то ли пытаясь выбраться раньше времени. Искин нервно потребовал успокоить пациента, но Кахрай не послушал.
Задержка – это, конечно, на руку, но все-таки времени мало. И каждую минуту надо использовать с толком. Вот подопечный и дул щеки, тянул губы трубочкой, пытаясь хоть как-то восстановить речевой аппарат.
– У меня в теплице есть. Красивые. Только пахнут как-то чересчур… но бабушка любила, – она выставила ножку, и ткань, которой вот прямо недавно было столько, что прямо складками висела, вдруг куда-то подевалась, эту самую ножку обрисовав. – Если хотите, я вам потом покажу. Лилии, – зачем-то уточнила девица.
– Буду счастлив.
Прозвучало почему-то двусмысленно. И Кахрай отряхнулся и велел:
– Держитесь рядом. Старайтесь далеко не отходить.
Она кивнула.
А волосы в косу заплела. Только они все равно курчавились и норовили из косы выбраться, завивались смешно. И у Кахрая прямо руки чесались потрогать.
Волосы-то настоящие.
Но он толкнул кресло, а рыженькая пошла рядом. Осторожно, косясь на Кахрая, точно не способная поверить, что ей разрешили. Или спросить чего хотела.
– Я не могу принять ваше предложение, – сказал он со вздохом. – У меня контракт.
Кивнула.
– Но полагаю, что если вы будете поблизости, то контракт не помешает.
– Мне к вам переселиться? – уточнила она.
– Зачем?
От этакой перспективы Кахрая в жар бросило.
– Чтоб вам удобнее контракт соблюдать было.
– Мне и так удобно.
– Как знаете… – она слегка прикусила пухлую губу. – А… не могу я связаться с вашим нанимателем и перекупить контракт?
– Вряд ли.
– У меня есть деньги.
– Верю.
– Много денег.
И шефу Кахрай доложит, как только выделят канал связи, который пока перекрыт «по техническим причинам». А там уже… нет, с одной стороны, шефу дела нет до посторонних девиц, и задачу перед Кахраем поставили четко. С другой… девица непростая, а дела у «Фармтека» не так чтобы хороши, пусть это и не Кахрая дело, но он же не тупой. Он и читать умеет, и понимает куда больше, чем некоторые думают.
– Верю, – повторил он и посторонился, пропуская девицу в кабину лифта, куда она сперва заглянула, будто надеясь увидеть что-то подозрительное, и лишь потом вошла.
Посторонилась.
Вздохнула.
И спросила:
– Вот почему они так?
– Кто?
– Родственники. Мне казалось, мы вполне неплохо ладим. С бабушкой им точно было куда как сложнее.
Кахрай кивнул.
Он помнил ту пожилую леди с портрета, который оказался чересчур уж подробным. Леди неуловимо походила на его первую учительницу, чем пугала до одури.
– Когда бабушка умерла, они настаивали, чтобы я отошла от дел, передав управление совету директоров, – она повела плечиками, и захотелось вдруг обнять, утешить, успокоить.
Неприятно, когда тебя хотят убить.
Кахрай знает.
Тойтек заворчал, как показалось, с сочувствием.
– Пришлось сложно… – Шарлотта вздохнула. – А теперь будет еще сложнее. Вот что с ними делать? Судить? Так доказательств нет. И не будет, если я хоть что-то понимаю…
Она потерла кончик веснушчатого носа.
– Впервые за все время я решила куда-то поехать… отдохнуть… а тут… – и обессиленно махнула рукой. А затем встрепенулась и спросила: – А вы любите каррозу?
Каррозу Тойтек не любил.
