Под глухие удары Карагоза головой об пол, он обернулся, оттого что не понял - показалось ли ему, что мимо прошла женщина, тень ли... или вправду прошла?.. Он обернулся и словно оглох, от её хохота - он увидел как в немом кино - настоящую древнюю жрицу тайны тайн. В полутьме пышные волосы Алины, светящиеся пропускаемым голубым светом, обрамляли её затененное, с тайным блеском глаз, лицо, а над её головой клубился туманно-серый дымок... Против света лампы она казалась совершенно инфернальным видением. Алексей дрогнул и вновь услышал её хохот!.. Так должна была хохотать птица сирин.
Сознание Алексея и без того переполненное текстами литературы по мистике, на мгновение окончательно помутилось, и он застыл в пол-оборота к бьющему гулкие поклоны и к ней, стараясь удержать в поле зрения их обоих одновременно, как советовал Карлос Кастанеда. Тут влажные руки Карагоза коснулись пальцев его босых ног. И в последний раз, полный немого удивления, взглянув на распростертого пред ним в поклоне пришельца, Алексей схватил его за шкирку, и резким движением вышвырнул в коридор. Захлопнул дверь, провернув замок на два оборота и замер, боясь повернуться. Ведьмаческий хохот за его спиною тут же смолк.
Но тот, что оказался за дверью продолжал биться в её черную плоскость.
- Уходи, - обернулся Алексей к Алине.
Она молчала. Он повторил.
- Я никуда не уйду.
- Ты что, не понимаешь, я никого не хочу видеть. - Он весь дрожал, лоб его покрылся испариной.
- Потому что ты болен. - Мрачно прозвучал её голос.
- Да я болен. Я болен этой болезнью двенадцать лет! Это моя жизнь. И никому не позволяю вмешиваться в мою жизнь.
- А я и не спрашиваю у тебя разрешения - голос её звучал глухо, словно эхо, - Не время спрашивать. Тот, кто действительно нуждается в помощи, не просит о ней.
- Но... я не связываюсь с женщинами, я ни с кем не связываюсь, потому что я не могу нести ответственности... я каждый такой раз жду смерти.
- А я могу нести ответственность.
- Но зачем я тебе?! У меня... у меня рак крови! - и он взглянул в неё глазами полными отчаяния, покорившегося смерти человека.
- О! - даже радостно воскликнула она, - Ну я тебе устрою веселую жизнь! Она вскочила с дивана, потирая руки. Я тебе такое устрою! Такой полтергейст! Ох, ты у меня и полетаешь!..
- Ты что? Ты что говоришь? Ты что не понимаешь?
- Я-то как раз очень хорошо понимаю... Только что с тобой? Почему ты думаешь, что это рак?
- Для меня уже больше десяти лет мука носить одежду. От соприкосновения с ней то тут, то там начинает гореть, потом образуется красное пятно, уплотнение и растет шишка. В этот период меня всего трясет, как от тока. И нет сил ни общаться с людьми, ни говорить по телефону. И когда вырастают эти шишки - становится легче. Я сам научился их вырезать.
Боже мой, Господи, мама мия, - вопило все внутри её, и чувствовала, как губы немеют от его боли, едва представила, как он встает, идет в ванную, берет скальпель и медленно врезается по кругу в собственное тело, вырезая бугорок с корнем. "Без новокаина, с обезболивающим нельзя, иначе не поймешь - все вырезал, или нет..." Коленки её онемели, а сердце словно заливали расплавленной магмой, и вся боль - она продолжала слушать на грани обморока.
- ...У меня все тело в шрамах, не только лицо. А нос... мне приходиться замазывать белилами, чтобы не было видно красных рубцов. Я ходил в первый год к врачам, они брали анализы крови, но ничего не нашли. Рак тоже так сразу определить невозможно.
- Это не рак, - с неким прискорбием сообщила Анна, - Это не рак, повторила она, - При раке крови ничего такого не происходит. Просто растет печень, пухнет селезенка, а потом... потом уже поздно... Может, это сифилис? Как это у тебя началось?
Алексей сел на противоположный конец дивана, и долго смотрел ей в глаза, - Знаешь, я ведь раньше совсем другим был, - начал он, - Я был веселым парнем из элитарной, благополучной семьи, художником с отличным образованием, академическим стипендиатом... Мы весело жили тогда - вино, девки, компании... Я был мастером перфоманса. У меня была коллекция лучших костюмов для лондонских денди с начала века, вон она ещё висит, он кивком головы указал на каскад костюмов у выхода из комнаты, покрытых пылью. Нарядился и пошел по улицам шокировать народ. А чего - пописал картинку четыре месяца - и год можно было жить. Однажды, шел дождь, я только что получил деньги за проданную в музей картину, и купил себе в "Березке" дорогой японский зонт, за такими тогда в очередях стояли, деньги на них копили, доставали по блату, а я, когда дождь кончился, сложил его и сунул в урну. Мне нравилось - как я живу. Я был мастер подобных акций в этой тухлой совдепии.
- Ты был её рабом, механическим клоуном. Тебе было необходимо хоть чем-то подцепить её, утрировать её голодные пороки. Вот и она тебя догнала.
- Чем же?
