Она торопилась так, будто бабке сказали: сейчас по большаку провезут твоего покойного деда – можно будет посмотреть, спросить, как он там – не голодно ли, не холодно, прошла ли, наконец, его грыжа.
Силы у неё кончились сразу, на исходе первой минуты, но она, протыкая землю клюкой, спешила во имя Господа нашего Спасителя, велевшего никому не лить кровь попусту, не искушать, не гневаться, не вытаскивать живых, крупных, громкоговорящих людей из “Ленд Крузера”, не вершить молчаливый и страшный самосуд, не закапывать мёртвого на помойке, – и так уже она, взявшись постирать дружкам внука вещи, нашла у них паспорта, переписала на листочек настоящие их имена, – ненадолго задумалась про казаха: крещёный ли? – остальные именовались по-русски, как обычные люди, – и каждый день, тайком, ходила в церковь, молилась о каждом по отдельности, и о казахе тоже, ставила им свечки за здравие, – но посчитала, что этого недостаточно, и, выждав минутку, спросила сначала у матушки Антонины, – что делать-то? – а потом и у батюшки Димитрия: “Как отмолить и спасти тех, работа которых была – убивать?”
Бабушка подоспела вовремя – за миг до того, как разверзлась рваная рана в мироздании, – и встала грудью у раскрытого окна, лицом к директору – сумев свистящим шёпотом сразу перекрыть его клокочущий рёв:
– У-е-зжай, ду-ра-чина! – произнесла она по слогам. – Уезжай немедля!
Он, поперхнувшись, смолк, продолжая шипеть и отплёвываться, как снятая с огня кастрюля.
Бабушка обернулась к ополченцам, распахнув свои тёплые руки: мир, деточки, мир.
Капитана Лесенцова ранило в ногу.
Он пошёл с разведкой сам, потому что стоял на этих позициях, ещё когда командовал не батальоном, а взводом.
Тогда он лично показал минёрам, где минировать, – а потом ещё и трижды ходил в тыл к противнику по оставленной кривой тропке.
Всю эту дорожку Лесенцов держал в памяти, сложив что-то вроде детской считалочки: от дерева до дерева сто пятьдесят шагов, потом посадки вдоль идём ещё пятьсот шагов, потом берём левее и делаем петлю, и, здравствуйте, товарищи, я родину люблю. Считалка, впрочем, не отражала всех изгибов и поворотов – но Лесенцов понадеялся на память, и память его не подвела и в четвёртый раз.
Подвели другие обстоятельства: их засекли. Гай подняли автоматчики, Лесенцов, Лютик, Скрип и Борода накидали в ответ с подствольников, понемногу отступая. Тут в них полетело со всего подряд, и Лесенцов упал.
– Комбат триста! – крикнул Лютик, бежавший за ним; хотя все и так это видели.
Борода и Скрип тут же заняли позиции, отстреливаясь.
Их хотя бы не преследовали: неприятель тоже не знал проходов через минное поле.
Чавкал АГС-17, гулял тяжёлыми зигзагами “Утёс”.
Это было первое ранение Лесенцова за всю войну. Лютик, преданный его боец и личный охранник, истово уверенный в пуленепробиваемости командира, разнервничался и вколол в Лесенцова всё, что положено, и, кажется, ещё что-то, на посошок, для пущей надёжности.
Лесенцов сначала лежал, закусив губу, и, морщась, смотрел, как Лютик взрезает ему штанину.
Потом озадаченно заметил:
– Сука. Оказывается, больно, – но голос его уже поплыл – как уплывает задуваемое пламя.
Лесенцов закрыл глаза, успев запомнить голубой кусок неба, который кто-то наскоро скрутил, как скручивают скатерку.
Подлетающий миномётный свистел, свистел, свистел – гораздо дольше, чем положено было свистеть, – но свист становился всё тише, тише, тише, – и снаряд упал в тихую воду, едва плеснув, хотя никакой воды вокруг не было.
На самом деле мина взорвалась – в тридцати метрах, – но Лесенцов её не услышал; и оттого ему было хорошо на душе.
Лютик – всё как учили! – затянул на ноге Лесенцова жгут; он заметил его чёрные трусы – и был расстроен, что глупый осколок так унижает командира; поспешно, но старательно сделал перевязку; потом улёгся рядом с командиром, завалив его набок, закинул себе на плечи его правую безвольную руку, подтянул под себя колени, – и вот уже встал с командиром на спине, держа его наподобие мешка с картошкой.
Впрочем, Лесенцов был явно тяжелей.
Автомат командира взял Борода. Надо было бы ему ещё и разгрузку Лесенцова отдать, но недосуг было возиться.
Они побежали; самым первым – Скрип, весёлый ополченец казахской национальности, а Борода – последним, прикрывая.
Лютик сразу взмок.
На войне приходилось много бегать – но сегодня всё как-то совпало: спешка, жара, командир на плечах; к тому же, кажется, он слишком много выпил воды, уходя в разведку. Лютик вообще много пил на нервяке – но до сих пор вода как-то сама выпаривалась; он точно, к примеру, ни разу не обоссался в бою – хотя поводы были.
Лютик скоро почувствовал, что поясница, ноги, живот – всё стало мокрым, и даже в берцах, кажется, хлюпало. Но самое неприятное, что заливало глаза, а отирать их было неудобно – иначе не удержишь комбата.
Он с трудом разбирал впереди спину Скрипа, – пот был какой-то едкий, мыльный, – глаза горели, как от ожога.
Засвистел подлетающий миномётный – и Лютик почти с удовольствием рухнул.
