Он тут же начал рукавом отирать лицо; в траву неподалёку веером сыпанули осколки – но Лютику было не до этого: пот всё равно продолжал течь, словно он надел каску, полную мыльной воды.
– Лютик! – вдруг услышал он совсем близкий голос; это был Скрип.
Лютик еле разлепил глаза и недовольно спросил:
– Чего тебе?
– Я не помню дороги, – сказал Скрип.
– Как не помнишь?
– Так. А ты помнишь?
– Откуда я помню? Я вторым шёл.
– Ты вторым, а я третьим. А Борода замыкающим. А здесь, где заминировано, комбат шёл первым. И я забыл, куда надо свернуть.
– Ты забыл, а я и не помнил, – Лютик, щурясь, вгляделся, и ничего не смог понять. – Тут мы вообще не были… Или были?.. Борода! Борода, бога мать!
Подполз Борода.
Он был крупный, плечистый, но вспотел куда меньше Лютика – только вся борода у него была грязная, в траве и в многочисленных муравьях.
– Бля, Борода, ты как муравьед, – сказал Скрип удивлённо.
– Вы меня за этим позвали? – спросил Борода и слизнул муравья с губы.
Язык у Бороды был толстый и будто с белым подшёрстком внизу, как у телёнка.
Сыпалась густая стрелкотня – но их не видели за деревьями, и достать могли только наобум. Миномётчики, однако, не теряли надежды и продолжали накидывать.
Лютик стряхнул комья грязи со спины комбата – другой рукой отирая омерзительно взмыленное лицо.
– Ты дорогу помнишь? – спросил Скрип Бороду.
Борода поднял голову и осмотрелся. Брови у него были мохнатые и почти кудрявые.
– Вроде туда… – сказал он, сомневаясь и шевеля бровями.
– Вот и херачь первым тогда, – предложил Скрип. – Раз “вроде туда”. Сразу будешь “вроде Борода”.
Борода нахмурился, но ругаться не стал.
Он продолжал озираться, словно был здесь впервые.
– Комба-ат! – позвал Скрип ласково, и, мягко взяв Лесенцова за подбородок, потряс.
– Э, – сказал Лютик. – Ты чё? – и стукнул Скрипа по руке.
– Надо его это… Разбудить, – предложил Скрип.
– Я тебе разбужу, – сказал Лютик.
– Тогда мы пойдём и подорвёмся, – заметил Скрип. – Комбат тебя не похвалит.
– Никого больше не похвалит, – подтвердил Борода.
Лютик вздохнул.
С минуту они все вместе трясли Лесенцова, умоляя очнуться.
Лютик достал фляжку с водой и сначала умыл себя, а потом лил комбату то на лоб, то на грудь, растирая ему шею и скулы, и бил, но не слишком сильно, по щекам. Его отпихнул Борода – и огромной своей ладонью влепил командиру две сильнейшие пощёчины. Здесь снова раздался омерзительный свист – и Борода с Лютиком оба упали на комбата, закрывая его своими телами, а Скрип скрутился эмбрионом, загнав лохматую голову себе в колени.
Интуиция подсказала всем троим – следующий прилёт будет ровно в них. Лютик взвалил Лесенцова – и побежал, не разбирая дороги – но ориентируясь на прыгающую впереди спину Скрипа.
– Комбат! – кричал Лютик. – Комбат! Вывози!
Смысла в его словах не было никакого – оттого что вывозил комбата он сам, – но, таща его на себе, Лютик всё равно воспринимал Лесенцова чем-то вроде огромного амулета, без которого жизни не будет.
Скрип хоть и торопился, но при том делал как бы обманные прыжки, на манер какого-то степного зверя, и непрестанно вглядывался себе под ноги, будто мина могла быть заметна, или, чёрт её побери, как-то пульсировать, давая о себе знать.
Борода, так и бежавший сзади – и при иных обстоятельствах занимавший бы в таком положении самую рискованную позицию, – теперь, напротив, даже чуть отставал, словно бы ему некуда было торопиться.
Взрыв – интуиция их не подвела – случился ровно посреди их последней лежанки, откинув метров на сто позабытую – и теперь искорёженную – фляжку Лютика.
Они миновали зелёнку, и здесь надо было сворачивать.
Скрип, словно играя в пятнашки, резво пошёл, делая странные шаги, направо.
Именно здесь над ухом Лютика раздалось остервенелое:
– Сто-ой!!!
Скрип невероятным образом вывернулся посреди горячего донецкого воздуха – будучи уже на полпути к небу – и в развороте упал на землю, головой к Лютику и Лесенцову, миг спустя подняв своё навек запылённое казахское лицо.
– Налево! – чётко сказал Лесенцов. – Я родину люблю, – и выпал из сознания.
