Кто чувствовал себя вполне в своей тарелке, так это Кася. Она ловко рвала зубы, принимала роды, накидывала банки, пользовала мазями и растираниями от ломоты, варила отвары и готовила настои из трав, которые сама собирала и сушила. Она всем говорила «ты», а бабы ей почтительно — «вы»; она распоряжалась, советовала, давала назначения; она вмешивалась в семейную жизнь своих пациентов, наставляла, поправляла — и всегда удачно. Она была почитаемым человеком. Ее слава знающей фельдшерицы распространялась на всю округу, и ее авторитет был непререкаемым. Она воспряла духом, была всегда занята, деятельна, от ее болезненной томности не осталось и следа. Молочного цвета кожа играла румянцем, движения стали быстрыми, уверенными, даже резкими. Она выбросила свои корсеты, платья, модные перед мировой войной, носила жакет с беретиком, на загорелых ногах — белые, отогнутые по теперешней моде, носочки, а зимой — фетровые бурки. Только с беличьей дохой не пожелала расстаться и носила ее, порыжевшую, вытершуюся, с тем же шиком, как некогда соболя на фиолетовой бархатной ротонде.
— Грибы-то запасаете? — поинтересовался Тунгусов.
— Да, чай, ты ел! Евпраксия Ивановна все умеет делать.
— Ну, как ты там, на производстве-то? — совсем по-свойски расспрашивал Иван.
— Вот жизнь ты мне спас, Иван, а честь я потерял, — горько ответил Александр Николаевич. — И сам я себя уважать не могу. Так и кажется, всякая сволочь в глаза тычет.
Тунгусов придвинулся ближе:
— Ты ведь мне как брат стал, ей-богу. После того как я сперва убить даже готов был, ну… не убить, конечно, а помирать оставил бы, не дрогнул… А потом золото-то — туда и потащил тебя… думал, жилы лопнут. Тяжелый ты был барин, отъевшийся!
Они посмеялись.
— Правильно, значит, старики-то говорят: паморок на человека находит.
— Молодой ты был, Иван, глупый еще. Это не паморок — искушение тебе было на честность. И мне была проверка от Мазаева, которую я так блестяще выдержал.
Он ударил кулаком по скамейке, встал. Прошелся по поляне, окутанный дымом.
— А вот скажи-ка правду: зачем сюда за мной поехал?.. Боишься меня из виду потерять? Что я один когда-нибудь в тот распадок с бериллами проберусь? Признайся!
Тяжело дыша, они смотрели в глаза друг другу, отгоняя дым.
— Совесть у тебя есть, Александр Николаевич, иль нет?.. Обижаешь. Сильно обижаешь и напрасно. Не можешь ты, видно, мне братом быть. Одним лизком раны не залижешь.
— Прости, Иван. — Александр Николаевич сильно закашлялся. — Я стал подозрителен, нервен. Нервы не годятся уже.
— Они… да… невры эти самые… А я ведь к тебе не просто патефон казать пришел… Опять вроде искушения… Не пугайся, не у меня. Тебя дело касается.
«Успокоил!» — подумал Осколов.
— Случаем узнал. Только как говорить? Боюсь, опять ты не поверишь.
— Иван, — отстранился Александр Николаевич. — Я тебе верю всегда. Я же верю, что ты тогда золото в пропасть толкнул.
— А чего же тебе остается-то?
Тенор у Ивана малость с наглецой. И не торопился он посвящать Александра Николаевича в то, зачем явился.
Осколов с напряжением ждал, знал, встреча неспроста затеялась. И словно это была последняя минута его счастливой жизни, он обвел глазами и дом, и ели, и закат, красный, будто разлитый вишневый ликер… Оказалось, что терн уже зацвел. Сойка с сине-голубыми атласными вставками на крыльях села на его ветку и задумалась, неподвижная, осененная цветущей кроной, озаренная светом заката.
— Месяц на боку, — сказал Иван. — Вишь, завалился рожками кверху. Ненастье будет.
— Красный закат к ветру, — возразил Осколов.
— Ну, пускай, — согласился Иван. — Слушай, ты промывку-то ведешь в Липовом Логу?
Осколов сразу насторожился. Нехорошее предчувствие охватило его:
— А что? Ну, веду…
— Так вот, ты с этим делом не связывайся, остеречь тебя хочу.
Иван взглянул ему в лицо, обдав теплым коричневым взглядом, и отвел глаза.
— То есть? Что ты хочешь сказать, Иван?.. Колеблешься? Зря-то ведь ты не придешь. Ну, боишься, что ли, кого? Ну, говори! — допрашивал Осколов тревожным шепотом.
— В общем, так выходит: обманули тебя заявщики. Только не спрашивай, как узнал. Не могу сказать.
— Как обманули? Я сам наблюдал, как шурфовку вели и промывку песка. Промышленное содержание золота!
Он еще пытался отбиваться, объяснять, но что-то говорило ему: да тут подвох — недаром Зотов, недаром собственные подозрения, правда ничем не подтверждавшиеся, но и не оставлявшие его.
— Во-во! А начнется добыча, и будут только з н а к и золота там, где шурфы показывали богатое с о д е р ж а н и е. Тут-то фокус и произойдет… А ты кто получаешься? Подумай-ка? Смекашь? Выходит, ты вредитель. Вот ты кто.
— А я при чем? — растерянно спросил он.
— Как это при чем? Вредитель и есть! Деньги в ксплотацию вколочены, а получен шиш. Кто ж ты есть? С кого спрос? Ты бывший управляющий, и заявщики были люди не бедные, ты их приголубил, и государство вместе обманули.
— В чем же фокус-то, Иван? Как же они меня провели?
— Да ты знаешь ли, кто они? Ведь с тобой дело-то имел подставник. А главные-то: один михрютка бывший да один горный инженер. Наколоть тебя хотят.
