Говорил некто в черном плаще и маске чумного доктора. Второй, точно такой же, стоял рядом с ним.
Кукольник, толстоватый синьор вида самого безумного (а как еще воспринять господина, который держит под мышкой женскую голову?), тоненько хихикнул:
— Время наше придет, братья! — Он поднял перед собой свою страшную ношу. — И сестры!
Чумные доктора отошли к двери, я отпрянула.
— Человечек-то совсем протек…
— …что скажет…
— …уже не нужен… нанял людей, они доставят…
— …убивать нельзя, лишить памяти и…
Какой интересный разговор! И как жаль, что долетает он до меня урывками.
— …кукол сжечь, никаких следов…
— Маэстро Дуриарти, — громко проговорил «доктор», — внемлите приказу вашего господина!
— Внемлю! — Кукольник орал. — Слушаю и повинуюсь!
Приказа я не расслышала, потому что вдруг осознала близость собственного провала. Сейчас клювастые посетители выйдут, а тут синьорина Саламандер-Арденто.
Я побежала к тюкам и ввинтилась в них, как штопор в винную пробку.
Проследить за «докторами», найти выход и бежать.
Ногтями я разодрала упаковочную ткань и занавесила шерстью наблюдательное отверстие. Черные фигуры проследовали через хранилище к дальней стене, там произвели некую манипуляцию с торчащим из кладки штырем и один за другим скрылись за отъехавшей в сторону плитой.
Пережидая, пока «чумные доктора» удалятся на безопасное расстояние, я вернулась к двери кузни. Куклы строгали, маэстро Дуриарти нахлобучивал голову на манекен. Волосы манекена были того же оттенка, что и платье.
Безумец отошел, любуясь своей работой, потом быстро шагнул, наклонился и прижался ртом к фарфоровым губам манекена. Это не был поцелуй, ну, по крайней мере, с моего места он так не выглядел. Похожее действо я наблюдала, когда Франциско наглотался морской воды, а Филиппо вдувал в него воздух.
Кукольник отстранился, и женщина ожила. Ручка поднялась, поправляя голубой локон.
— Получилось! У меня получилось! — Маэстро исполнил что-то вроде танца и велел, обернувшись к деревянным куклам: — Упакуйте ее в ящик.
Манекен с глухим стуком упал.
— Стронцо! Нет, болваны! Она не ожила. Ее нельзя паковать! Отойдите, дуболомы!
Маэстро принялся хлестать фарфоровые щечки, дуть в кукольный рот, даже энергично помассировал грудь, видимо, в попытке запустить сердце. Наконец он сдался. Сел на пол и проговорил с оттенком радостного удивления:
— Я покойник! Если через час у меня не будет волшебного дара моря, я умру.
Испытав невольную жалость к чужому фиаско, я отвернулась от двери. Оставаться здесь дольше становилось опасно.
— Дуболомы! — кричали за моей спиной. — Отыщите мне деву! Любая сойдет. Быстро, быстро…
Я понеслась к стене, будто ошпаренная. Повисла на штыре, так и эдак его поворачивая. Деревянные ноги кукол застучали по полу, как козлиные копытца. Меня схватили за платье, потащили.
— Не смейте! — орала я. — Вы еще не знаете, с кем связались! Я…
У кукол не было даже ртов, а глаза горели нехорошим светом. Забавно, носами для своих созданий маэстро озаботился, но как бы не до конца. Из тесаных шаров, изображающих головы, торчали сучки с вырезанными в них ноздрями.
Спина больно ударилась о доски верстака, чудовищные деревяшки держали мои запястья и лодыжки, прижимая их к столешнице. Каждая из тварей была сильнее меня. Кукольник чем-то быстро залепил мне рот.
— Это фарфор, милая, — ласково сообщил он, — на губах его незаметно, но шевелить ими тебе он не даст.
Я немедленно попыталась. Безуспешно. Теперь мне были отчетливо видны глаза кукольного мастера. В них вовсе не было зрачков, а радужка пульсировала алой спиралью.
— Молчаливая и прекрасная, — вещал безумец. — Да не дергайся ты, через пару дней нашлепка рассосется. А я к тому времени буду уже далеко… и живым…
Он запнулся, мысли его перескочили на другую тему:
— Ты плохо одета. Ни один синьор не покусится на эти лохмотья. Болваны, разденьте ее. Другое платье, снимите с той. Выполнять!
Я мечтала об обмороке, о забвении, о смерти. Но мироздание такого подарка преподносить мне не собиралось.
Обнаженной я оставалась недолго. Деревяшки обрядили меня в голубое платьице, надели на босые ноги атласные туфли.
Чуть повернув голову, я посмотрела на голую фарфоровую куклу, лежащую у камина. Ее прекрасное лицо с широко открытыми фиалковыми глазами было неподвижно, а потом левый глаз мне подмигнул.
«Она жива! — заорала я мысленно. — Эта… путтана вас дурачит! Хватайте ее! Отпустите меня!»
Безумец, вместо того чтоб услышать мои мысли, приказал:
— Тряпье в огонь.
«А-а-а! — От беззвучного крика заложило уши. — Чикко!»
Саламандры принялись за дело. Язычки пламени весело разбежались по шелку и атласу, моих ноздрей коснулся ни с чем не сравнимый аромат горящего сандала. Взгляд затуманился, но зажмуриться я не смела. Двенадцать саламандр! Жар, вызванный для обжига фарфора, сейчас превращал в пепел мою драгоценность.
