Опоздавшие полностью

Выходит, Сара сама виновата. Зачем предпочла безболезненное разрешение от бремени? Зачем трусливо отказалась от проверенного веками – младенец появляется на свет через муки матери – и тем самым нарушила естественный ход событий?

Эдмунд спросил о поле ребенка.

– Девочка, – сказал врач.

– Роза! – вскрикнула Сара.

Эдмунд обнял ее крепче.

Дочку хотели назвать в честь Сариной сестры, умершей вместе с их матерью. Может, выбери они другое имя… Или вот – Сара вспомнила, как огорчилась, когда юный врач сообщил ей пол ребенка. Огорчение возникло всего на миг, но, видимо, этого хватило, чтоб отравить младенцу желание жить.

– Где она сейчас? – спросила Сара.

– Кто? – не понял врач.

– Наша дочка. Можно ее увидеть?

Врач снял температурный график со спинки кровати, бросил взгляд на Эдмунда. Тот погладил Сару по голове, приговаривая:

– Ш-ш-ш… Ш-ш-ш…

Но попытка успокоить возымела противоположный эффект – Сара его оттолкнула.

– Я хочу увидеть своего ребенка! – Она повысила голос.

Мужчины переглянулись.

– Не следует воспринимать его как живое существо, – сказал врач. – Рождение не зарегистрировано.

Но Сара воспринимала его именно живым. Она помнила, как он брыкался и вертелся у нее в животе. Она столько времени с ним разговаривала. Ребенок был живым не менее ее.

– Где она? – Сара повернулась к мужу: – Куда они дели нашу маленькую Розу?

Беспомощный взгляд Эдмунда переметнулся на ботинки врача, который кивнул медсестре и через минуту сделал Саре укол, бормоча, что, мол, сон – самый короткий путь к выздоровлению.

– Пора сменить одеяние, – произнес бодрый голос, словно приглашая переодеться к рауту. Он принадлежал Мейбл, самой противной медсестре.

Сара села в кровати и задрала сорочку. Чувствуя себя катушкой ниток, она позволила рукам в резиновых перчатках размотать муслиновую повязку, перехватывающую ее грудь, и снять промокшие марлевые тампоны с сосков.

– Когда такое случается, оно случается не просто так, – уже в который раз сказала сестра, прикладывая охлажденные салфетки к ее груди, и Сара вспомнила уродца в церкви. Может, сбылось поверье бабок. – Через день-другой молоко пропадет, – пообещала Мейбл, накладывая новую тугую повязку.

Но оно не пропало. Не помогли никакие ухищрения из справочников: ни отвар шалфея в безмерных дозах, ни компрессы из капустных листьев, ни настой жасмина с перечной мятой перед сном. Словно тело, как и душа, пребывало в отчаянии, не желая расстаться с последним доказательством того, что ребенок был.

Сару изводила мысль: потеряно не просто дитя – больше нет маленького человека, кому предстояло бы расти, дочки, что играла бы в ее старые куклы, раскрасневшейся девчушки, с кем катались бы на коньках, и невесты, которая в переходящей по наследству фате прошествовала бы по церковному проходу.

По ночам сквозь открытые окна палаты вплывали звуки, прежде сто раз слышанные и ничуть не беспокоившие, а теперь рвавшие душу и не дававшие уснуть. На ферме за холмом мычала корова, разлученная с детенышем, и плакал теленок, звавший маму.

Маленькой Саре объясняли, что теленка разлучают с коровой, чтобы ее молоко, укрепляющее кости и зубы, получили человеческие дети. Но теперь она задавалась вопросом: господи, а что плохого, если б теленок остался с матерью?

В залитой лунным светом палате Сара смотрела на свою сорочку, опять промокшую на груди, и вспоминала о Брайди, которую разлучили с сыном.

Одно она знала точно: о возвращении на Вайн-стрит, где всё готово к прибытию младенца, не может быть и речи. Бывшую детскую Эдмунда на третьем этаже снаряжали долго, и теперь там была не только обновленная фамильная мебель (сверкающая колыбель из ореха, собственноручно изготовленная прадедом), но великолепный комплект пеленок, распашонок, ползунков и всего прочего, необходимого новорожденному: жестяная коробка с тальком, мягкая морская губка, кувшинчик с прованским маслом, бутылка виски (для притираний, когда начнут резаться зубки). А еще желтая деревянная погремушка, обкусанная маленькой Сарой, а также ее сестрами и братом. Стоило обо всем этом вспомнить, как набегали слезы.

На тридцатый день закончился назначенный Саре курс уединения, и Брайди, прихватив охапку гортензий с клумбы Нетти, заставила себя пойти в роддом.

На крыше, где были установлены лежаки, Сара дремала, проводя предписанные ей два часа на свежем воздухе. Брайди осторожно положила душистые стебли на плед, но Сара проснулась и впервые заключила ее в объятья – в эту секунду они были не госпожой и служанкой, но просто женщинами, горюющими по своим детям.

– Я так вам сочувствую, – сквозь слезы проговорила Брайди. – Очень, очень сочувствую.

В палате Сара поведала ей о своих страданиях, не столько физических, сколько душевных, порожденных уговорами забыть о том, что тело ее запомнило навеки.

– Я выполняю указания врача и чувствую себя предательницей, – плакала она.

– Вы ее ни за что не забудете, – сказала Брайди, утирая глаза. – Ребенок навсегда поселяется в сердце матери.