А вот занятия Брайди и Нетти ему не нравились: готовка, уборка и заправка постелей – каждодневная, но никем не замечаемая работа. Хотя имелось одно исключение – он любил помогать Брайди в стирке. В подвале было тепло от воды в котлах, гревшихся на плите. Ему нравился поднимавшийся пар, когда Брайди наливала горячую воду в оловянный чан с медным днищем, укладывала в него грязное белье и, засучив рукава, длинной палкой начинала помешивать мыльное варево, от чего на руках ее взбухали мышцы. За работой она рассказывала сказки о вепрях, гномах, феях и пропавших кораблях, а потом палкой подцепляла выстиранное белье и перекладывала его в другой чан. Сказки ее очень нравились. Он шарил пальцами в мутной остывшей воде, проверяя, не осталось ли в ней чего-нибудь, и порой, выудив носовой платок или воротничок рубашки, ликовал, словно голыми руками поймал рыбу. Еще ему нравилось вместе с Бидди варить мыло. Подвальные окна запотевали, когда она бросала шматы жира в кипяток, а затем добавляла тщательно отмеренную порцию щелока. Разогретый подвал наполнялся восхитительным запахом пузырящегося месива, которое Бидди черпаком разливала по мелким квадратным формам. Дав ему остыть, они вместе нарезали его на бруски. (Чуть позже он увидел рекламу хозяйственного мыла и решил, что их доморощенное производство устарело.)
Кроме ухода за садом, мать ничего не делала, но казалась очень занятой – надевала шляпу и уходила на какое-нибудь собрание, званый ужин или чаепитие. Учуяв ее духи, он знал, что мама куда-то собралась.
Отец, видный юрист, уходил на службу, когда он еще спал. Муж тети Рейчел делал вино. Дядя Бенно работал на скобяной фабрике, основанной его дедом (и его, Винсента, прадедом). Главным там был его дедушка, которого он звал «дедуля», услышав, что так его называет Оскар (лишь потом он сообразил, что при дедушке шофер не произносит это слово). Фабрика выпускала подсвечники, дверные ручки, пепельницы и каминные решетки. «Но кормимся мы пуговицами», – однажды сказал Бенно и, увидев его испуг, пояснил, что имелось в виду.
«Когда-нибудь и ты войдешь в наше дело», – говорил дедушка. В семь лет ему позволили поработать на конвейере. Ранним субботним утром он вместе с дедулей пошел на фабрику, где подменил мальчика, свалившегося с ангиной, и пару часов отработал подручным его отца, сметая медную стружку в горшок. За труды он получил пять центов, которые спрятал в хранившуюся под кроватью коробку с мраморным шариком. Боясь его потерять, он уже не носил шарик в кармане. Утратить его было бы равносильно тому, чтобы лишиться руки или ноги.
Наступившее лето означало не только каникулы, но и тепло. Холод он ненавидел всей душой.
После ужина, состоящего только из солений и маринадов, если день был слишком жарким, они с дедулей шли к озеру на очередной урок плавания. Старые шерстяные плавки Бенно были ему великоваты, но Брайди их ушила в поясе. Дедуля облачался в старомодное купальное трико в полоску. Когда в воде он ложился на руки деда, жесткая материя корябала ему живот, но он не роптал. Дедуля учил его держаться на плаву: «Представь, что ты – машина, а руки-ноги – твои моторы». И вот пришел день, когда дед остался на берегу и велел ему плыть самому. Обмирая от страха, он поплыл к темной середине озера, самого глубокого в Коннектикуте. В нем затонул автомобиль. Шофер оставил машину на склоне, не заглушив мотор, а подложенный под колесо камень не сработал тормозом. Под водой он всегда держал глаза открытыми, выглядывая блик металла.
Когда они, мокрые, возвращались с озера, Брайди насухо вытирала его банным полотенцем, одевала в ночную рубашку и укладывала на хрустящие простыни. Потом, присев на кровать или в плетеную качалку, читала ему сказки либо напевала колыбельные, которые когда-то пела ей бабушка. Голос ее был уносящей в сон лодкой, и он пытался удержаться на краю яви, цепляясь за убаюкивающую мелодию, чувственный зной и ощущение своего взрослеющего тела в испарине. Всегда казалось, что всего через мгновение солнце вновь било ему в лицо. Он старался как можно дольше не открывать глаза, наслаждаясь первыми секундами нового дня, представавшего цветными пятнами под смеженными веками и прохладным ветерком из распахнутых окон, смотревших на три стороны света.
Летние дни посвящались походам, в которых он был вожаком и ведомым одновременно. В погожий день после завтрака и получасового фортепьянного урока его отпускали на прогулку, и вернуться он мог, по своему усмотрению, к обеду или ужину. О наступлении вечера его извещали куранты на ратуше, отбивавшие каждый час и перезвоном отмечавшие каждую его четверть.
