Оппенгеймер. Альтернатива полностью

– Я играю на барабанах. Разве человек, старающийся избежать подозрений, станет заниматься этим?

– О, смотрите! – радостно каркнул Эйнштейн. – Логика, Курт!

– Ладно, ладно, – сказал Гедель и вскинул ладони в примирительном жесте. – Вы спрашивали о вращающихся вселенных? Что ж…

Дик развернулся и пристроился рядом с Геделем – на попытку втиснуться между Геделем и Эйнштейном у него не хватило нахальства. Большинство квантовых физиков считало этих двоих далеко отставшими – Эйнштейн недавно якобы сказал «мы музейные экспонаты», и в последнее время они редко разговаривали с другими учеными.

– Альберт считает, что Вселенная бессмертна и неизменна, и, чтобы убедиться в этом, добавил в теорию относительности свою «космологическую постоянную», – сказал Гедель. – Он говорит, что это нужно, чтобы сделать Вселенную красивой, потому что придает большое значение эстетике! Ну а я? Я простой человек – мне нравится розовый фламинго на моей лужайке, которого Альберт отвергает как китч, – и я ничего не буду заставлять быть чем-то определенным только для того, чтобы оно сделалось более привлекательным для мысленного взора. Можно обойтись без космологической постоянной, если мы готовы допустить либо расширяющуюся Вселенную…

– Сущая чепуха! – вставил Эйнштейн.

– …Или, – продолжал Гедель, – если допустить, что она вращается. – Они свернули на Олден-лейн. Эйнштейн, нахмурившись, разжег трубку. – И фактор ее вращения позволяет получить точное решение уравнений поля.

– И в такой вселенной, – подхватил Фейнман, чтобы продемонстрировать, что он слушает и понимает, – центробежная сила, возникающая при ее вращении, не позволит тому, что в ней есть, слипнуться под действием гравитации.

– Считать, что вселенная так тщательно устроена! – фыркнул Эйнштейн. – Чепуха.

– Возможно, – уступчиво ответил Гедель. – Но возможно также, что когда-нибудь мы выясним, что любая вселенная, способная поддерживать существование связанной материи, сложных химических соединений и, следовательно, жизни, должна быть тщательно устроенной. Вечность – это концерт, но, Альберт, прежде чем приступить к его исполнению, необходимо настроить скрипку.

– Вот только вы не верите в вечность, – заявил Эйнштейн.

И это, понял Фейнман, и было ключом ко всему. Вращающаяся вселенная Геделя допускала то, что он называл замкнутыми времениподобными кривыми, в которых пути в пространстве-времени замыкаются сами на себя, позволяя, как он написал в статье на эту тему, «путешествовать в любую область прошлого, настоящего и будущего и обратно». Действительно, в его теории такие кривые проходят через каждую четырехмерную точку: независимо от того, где и когда вы находитесь, вы находитесь на замкнутой времениподобной кривой и теоретически можете следовать по петле назад или вперед. Это означало, что в будущем нет ничего особенного по сравнению с прошлым – или настоящим.

Эйнштейн с готовностью признавал, что не существует единого «настоящего» – никакого «сейчас», разделяемого всеми; это представление являлось одним из краеугольных открытий теории относительности. Но тем не менее он также считал, что для любого индивида прошлое одновременно и свершилось (неизменно зафиксировано), и ушло (больше не существует ни в каком материальном смысле). И, напротив, он утверждал, что будущее еще не существует и поэтому является неопределенным и податливым. Напротив, замкнутые времениподобные кривые, которые постулировал Гедель, не придавали особого характера какому-либо классу моментов – ни один из них не исчезал безвозвратно, ничто не было навсегда высечено на камне, все доступно для восприятия.

– Посягательство на саму природу времени! – провозгласил Эйнштейн, когда они подошли к пересечению Олден-лейн и Мерсер-стрит. Соответственно, они пересекались не ортогонально, а скорее под тупым углом справа и под острым слева. Ведь действительно, в искривленном пространстве-времени не существовало истинных прямых углов.

Они продолжали спор, пока шли по Мерсер-стрит. Тень еще не сделалась сплошной: многие деревья лишь обрастали весенними лиственными париками.

– Кроме того, – продолжал Эйнштейн, – совершенно очевидно, что мы живем не во вращающейся вселенной. Такая вселенная выглядела бы не так, скажем, как образец керна твердой породы, который геолог добыл вращающимся сверлом, в котором все, казалось бы, вращается с одинаковой скоростью. Нет, общая теория относительности требует, чтобы в такой вселенной были видны далекие галактики, медленно вращающиеся вокруг нас, – а это не так.

– О, я знаю, знаю, – сказал Гедель. – Я вовсе не утверждаю, что моя метрика описывает нашу вселенную; нет, я всего лишь говорю о той, в которой возможны ваши уравнения.