Оппи начал перечислять известные ему факты, загибая длинные пальцы, начиная с испачканного табаком указательного и продвигаясь к мизинцу с ногтем, вечно обгоревшим из-за привычки стряхивать пепел с сигарет:
– Что он англичанин, что он инженер-химик; что он провел некоторое время в Советском Союзе, что он работал вроде бы в «Шелл девелопмент компани».
– Откуда вам все это известно?
Оппи раскурил трубку:
– Ну, насчет «Шелл», вероятно, мне сказал он сам или кто-то другой, работавший там же. Что касается его пребывания в России – не помню. Ну, а то, что он англичанин, просто очевидно.
– Почему?
– По акценту.
– Вы были довольно хорошо знакомы с ним, не так ли?
– Нет. Насколько я помню, мы виделись раза четыре или пять. –
– Когда вы впервые рассказали о своем разговоре с Шевалье кому-либо из сотрудников службы безопасности?
– Это было не так. Впервые я упомянул только Элтентона.
– Да?
– Когда посетил Беркли.
– Вы говорили с лейтенантом Джонсоном?
– Не помню имени, но это был офицер службы безопасности кампуса.
– В документах зарегистрировано, что вы говорили с лейтенантом Льяллом Джонсоном 25 августа 1943 года. Вы согласны?
– Согласен.
– Предполагаю, что ваша первая беседа с Джонсоном была очень краткой, это так?
– Совершенно верно. Думаю, что тогда я сказал лишь нечто вроде того, что на Элтентона стоит обратить внимание.
– Да.
– Потом меня спросили: почему я это сказал. – Он ждал, что Робб задаст ему наводящий вопрос, но прокурор – а Робб был прокурором во всем, кроме официального наименования, – просто стоял, ожидая, когда Роберт продолжит. И, наконец, почувствовав кислый привкус во рту, спазмы в желудке, он снова заговорил:
– Тогда я сочинил… – Черт возьми, черт возьми, черт возьми. Он выдохнул, вдохнул и закончил мысль: – Какую-то ерунду.
Робб кивнул, но в глазах его все же мелькнуло ликование, будто он сторговал за пять долларов нечто, стоящее по меньшей мере пятьдесят.
– На следующий день с вами беседовал полковник Паш, верно?
– Верно.
– И эта беседа оказалась весьма продолжительной, не так ли?
– Не сказал бы, чтоб она была настолько длительной.
– Вы сказали Пашу правду об этом случае?
Расположение мест и людей в комнате было распланировано – несомненно, по настоянию Робба – таким образом, что окно располагалось за спинами трибунала; фон был светлее переднего плана, и от этого у Роберта заболела голова. Возможно, в более удобной обстановке он нашел бы способ дать какой-нибудь обтекаемый ответ. Но сейчас он лишь коротко бросил:
– Нет.
– Вы
Возможно, ввел в заблуждение, дезинформировал, как Рик, когда он уверял, что приехал в Касабланку на воды. Но солгал? Очень нехороший ярлык. Оппи склонил голову набок.
– Да.
– Что из того, что вы сказали Пашу, не было правдой?
Еще вдох, выдох…
– Что Элтентон пытался наладить связь с тремя участниками проекта через посредников.
–
– Через посредников.
– Посредников?
– Через посредника.
– Итак, чтобы прояснить ситуацию: вы раскрыли Пашу личность Шевалье?
– Нет.
– В таком случае предлагаю временно называть Шевалье – Икс.
– Согласен.
– Вы сказали Пашу, что Икс прощупывал подходы к троим участникам проекта?
Оппи скрестил ноги сначала так, потом этак:
– Я не могу точно сказать, говорил ли я насчет трех Иксов или… или о том, что Икс обращался к троим ученым.
– Разве вы не сказали, что Икс обращался к троим людям?
Оппи потупил взгляд.
– Возможно.
– Почему вы это сделали, доктор?
Почему он это сделал?
Вот это вопрос так вопрос.
Почему?
Черт-те когда – и правда, уже почти тридцать лет назад! – его в сопровождении родителей, которые гостили в Кембридже, чуть ли не силком затащили в кабинет руководителя Кавендишской лаборатории. Его отец привез с собой последнее приобретение для своей коллекции произведений искусства – портрет молодой девушки кисти Ренуара, купленный в лондонской галерее («Пустячок, который подошел бы где-нибудь над камином в лаборатории», – сказал Джулиус, подмигнув, когда передавал картину). Роберта попросили объяснить, зачем, в самом деле, зачем он намазал цианидом яблоко, предназначавшееся для его куратора Патрика Блэкетта.
Но он не мог объяснить – ни в тот раз, ни позднее, наедине с родителями. Он не мог рассказать им о своем отношении к Блэкетту, как ощущал, что, если воспользоваться недавним высказыванием Паули, вселенная не позволила бы им обоим занимать одно и то же пространство, и поэтому – неужели не понятно? – один должен был уйти. Поэтому он дал ответ, никак не соответствовавший его интеллекту, тем самым отрицая основное свойство своей личности, но оставил личное – личным.
И теперь здесь, в Вашингтоне, он еще раз глубоко вздохнул и негромко, будто стесняясь, дословно повторил тот давний ответ:
– Потому что, – сказал он, – я… был идиотом.
Робб издал невнятный звук горлом.
– Это ваше единственное объяснение, доктор?
Оппи почувствовал легкое раздражение.
– Я… не хотел упоминать Шевалье.
– Да.
– И, несомненно, без особой охоты назвал себя.
