Приняв его подачу, Стимсон заговорил о будущих «мерах самоограничения». Он допускал возможность создания международной организации, гарантирующей «полноту свободы для ученых». Возможно, бомбу в послевоенном мире мог бы контролировать «международный управляющий орган», имеющий право проводить инспекции. Ученые за столом согласно закивали, однако молчавший до этих пор генерал Маршалл неожиданно предложил не слишком верить в эффективность механизма инспекций. Главную тревогу вызывала Россия.
Авторитет Маршалла был так высок, что мало кто решался ему перечить. Однако у Оппенгеймера имелась своя – и Бора – повестка дня, и он спокойно, но настойчиво ознакомил с ней уважаемого генерала. Никто не знает, признал Оппенгеймер, каковы достижения русских в области атомных вооружений. Тем не менее он «выразил надежду, что братство интересов в научной среде поможет найти правильное решение». Оппенгеймер напомнил, что «Россия всегда дружелюбно относилась к науке». Может быть, стоит, предложил он, начать с ними разговор в осторожной манере и объяснить, чего мы достигли, «не открывая подробностей наших производственных усилий».
«Мы могли бы сказать, что вклад в проект делала вся страна, – продолжал он, – и выразить надежду на сотрудничество с ними в этой области». Оппенгеймер закончил выступление, заявив, что «твердо убежден – нам не следует предвосхищать реакцию русских в этом деле».
Несколько неожиданное заявление Оппенгеймера побудило Маршалла обстоятельно выступить в защиту русских. История отношений Москвы и Вашингтона, сказал он, отмечена чередой обвинений и контробвинений. Однако «большинство этих утверждений оказались голословными». По вопросу атомной бомбы Маршалл уверенно заявил: «Можно не бояться того, что русские, узнав о проекте, передадут информацию японцам». Вместо того чтобы выступать за сохранение бомбы в секрете от русских, Маршалл «поднял вопрос о желательности приглашения двух известных русских ученых на испытания в качестве наблюдателей».
Оппенгеймер, наверно, был рад слышать такие слова от главного военного чина страны. И разочарован, когда Джеймс Бирнс, личный представитель Трумэна во временном комитете, энергично выступил против: мол, если бы это случилось, Сталин попросил бы подключиться к атомному проекту. За строками сухого бесстрастного официального протокола внимательный читатель различит столкновение взглядов. Ванневар Буш отметил, что даже британцы «не имели никаких наших чертежей или планов» и что русским можно было бы сказать намного больше о проекте бомбы без передачи описания ее конструкции. Оппенгеймер и другие сидевшие в зале ученые, конечно, понимали, что долго такую информацию невозможно было утаивать. Физические принципы бомбы неизбежно стали бы известны большинству физиков.
В свою очередь, Бирнс уже видел в бомбе орудие американской дипломатии. Раскритиковав аргументы Оппенгеймера и Маршалла, будущий госсекретарь поддержал Лоуренса, заявив, что США «должны как можно дальше продвинуться вперед в производстве и исследованиях [ядерного оружия] для обеспечения первенства и в то же время предпринимать все усилия для улучшения политических отношений с Россией». Протокол упоминает, что мнение Бирнса «в целом поддержали все присутствующие». И все же Оппенгеймер – а с ним и многие другие понимали, что быстрое продвижение вперед с сохранением «первенства» в области ядерного оружия неизбежно втянуло бы русских в гонку вооружений с Соединенными Штатами. Это зияющее противоречие немного затушевал Артур Комптон, подчеркнувший важность сохранения ведущей роли США за счет «свободы научных исследований» в сочетании со стремлением к «взаимопониманию» с Россией. На этой двойственной ноте комитет в 13.15 прервал заседание на одночасовой обед.
За обедом кто-то задал вопрос о сбросе бомбы на Японию. Протокол в это время не велся, однако, когда заседание официально возобновило работу, разговор сосредоточился на последствиях предстоящей бомбардировки. Стимсон, чуткий к политическим последствиям любого решения, изменил повестку дня, разрешив продолжение дискуссии. Кто-то заметил, что одна-единственная атомная бомба возымеет для Японии не больший эффект, чем весенние массированные бомбардировки. Оппенгеймер согласился, но добавил, что «зрительный эффект ядерного взрыва будет колоссален. Взрыв будет сопровождаться яркой вспышкой и достигнет в высоту от трех до шести километров. Нейтронный эффект будет опасен для всего живого в радиусе не менее километра».
