Уилсон полагал, что Оппенгеймер посещал такие собрания вынужденно – чтобы не растерять репутацию. «Представьте себе, что вы директор, что-то вроде генерала. Иногда вам требуется стоять перед строем, а иногда лучше не торчать на виду. Как бы то ни было, он пришел и выдвинул веские аргументы, которые меня убедили». Уилсон хотел быть убежденным. Теперь, когда стало ясно, что «штучка» не нужна против немцев, он и многие другие терялись в сомнениях, не находя ответов. «Я считал, что мы воюем не столько с японцами, – говорил Уилсон, – сколько с немцами». В наличие у японцев атомной программы никто не верил.
Когда Оппенгеймер вышел на сцену и своим тихим голосом начал выступление, наступила абсолютная тишина. По отзывам Уилсона, Оппенгеймер «доминировал» на встрече. Его основные доводы вытекали из идеи «открытости» Нильса Бора. Война, утверждал он, не должна закончиться отсутствием сведений о чудовищном оружии. Хуже всего будет, если «штучка» останется военной тайной. Если такое случится, следующая война наверняка произойдет с применением атомного оружия. Необходимо довести дело до полевых испытаний. Он указал на то, что недавно образованная Организация Объединенных Наций наметила учредительное собрание на апрель 1945 года. Важно, чтобы делегаты начали свои размышления о послевоенном мире, зная о том, что человечество изобрело оружие массового поражения.
«Этот довод показался мне очень хорошим», – сказал Уилсон. Бор с Оппенгеймером сами не первый день говорили о том, как «штучка» повлияет на весь мир. Ученые понимали, что «штучка» неизбежно вызовет пересмотр всей концепции государственного суверенитета. Они верили во Франклина Рузвельта и в то, что президент создает ООН именно для решения этой головоломки. По словам Уилсона, «возникнут области, где суверенитета больше не будет, суверенитет будет передан Объединенным Нациям. С прежним представлением о войне будет покончено, это давало надежду. Вот почему я согласился продолжать работу над проектом».
Оппенгеймер одержал верх – что не удивительно, объяснив, что войны не закончатся, если только мир не узнает о страшном секрете Лос-Аламоса. Наступил момент истины. Логика Бора чрезвычайно убедительно подействовала на коллег Оппенгеймера. Но и личное обаяние Оппи тоже сказалось. Уилсон передал ощущение момента такими словами: «К Оппенгеймеру я в то время относился как к человеку ангельского склада, истинному, честному и непогрешимому. <…> Я в него верил».
Ну что ж, Рузвельт был великим архитектором. Может быть, Трумэн окажется хорошим плотником.
После обеда в четверг 12 апреля 1945 года, через два года после начала работы лаборатории, внезапно распространилась весть о смерти Рузвельта. Работа была приостановлена. Оппенгеймер распорядился, чтобы все собрались у флагштока перед административным зданием для официального объявления. Панихиду наметили на воскресенье. «В воскресное утро плоскогорье покрылось глубоким слоем снега, – писал потом Фил Моррисон. – Ночной снегопад скрыл грубые углы поселка, притормозил его активность, превратил вид в сплошную пушистую белую панораму, освещаемую ярким солнцем. Каждая стена отбрасывала длинные синие тени. Неподходящий фон для траура. Природа словно поняла, в чем мы больше всего нуждались – в утешении. Все собрались в актовом зале, где Опье тихим голосом выразил то, что наболело на сердце – у него и у всех нас».
Траурная речь Оппенгеймера состояла всего из трех абзацев. «Нам довелось жить в период великого зла и великого террора». В это время Франклин Рузвельт был «в прежнем, неизвращенном смысле нашим лидером». Что характерно, Оппенгеймер процитировал «Бхагавадгиту»: «Человек состоит из веры. Какова его вера – таков и он». Рузвельт вдохновил миллионы людей на земном шаре верить в то, что ужасные жертвы этой войны принесут в итоге «мир, лучше устроенный для жизни человека». По этой причине, закончил Оппенгеймер, «нам следует твердо уповать на то, что его доброе дело не прекратится с его смертью».
Оппенгеймер по-прежнему надеялся, что Рузвельт и его окружение приняли к сведению слова Бора и понимают – новое жуткое оружие, которое они создавали, требует радикально новой открытости. «Ну что ж, – сказал Оппи после панихиды Дэвиду Хокинсу, – Рузвельт был великим архитектором. Может быть, Трумэн окажется хорошим плотником».
