Спраул, упертый консерватор, всегда считал Оппенгеймера возмутителем спокойствия и потому не сразу принял предложение Лоуренса удвоить зарплату Оппи. Лоуренс доказывал, что, «сколько бы мы ни платили профессору Оппенгеймеру, это ровным счетом ничего не значит, потому что правительство в случае, если Оппенгеймер будет работать у нас, предоставит нам такие суммы, что размер его зарплаты потеряет значение». Спраул неохотно согласился. Но теперь, когда оба они сидели на сцене и обсуждали все тот же вопрос, Оппенгеймер отмахнулся от предложения, в сущности, повторив то, о чем говорил в своем письме: он сознает, что сам Спраул и сотрудники кафедры физики не в восторге от его возвращения «из-за его тяжелого характера и опрометчивых суждений». Он внезапно информировал Спраула, что решил преподавать в Калтехе, при этом попросив продлить академический отпуск, то есть оставляя дверь открытой для последующего возвращения в Беркли. Уязвленный тоном разговора, Спраул все же счел необходимым выполнить просьбу Оппи.
Поведение Оппенгеймера говорит о том, что он не был уверен, как поступить, но уверен, что этот поступок должен быть значительным. Отчасти ему хотелось воспроизвести то доброе время, которое он провел в Беркли. С другой стороны, он уже привык к своему послевоенному положению и хотел большего. На время он вышел из запутанной ситуации, отказавшись от предложений из Гарварда и Колумбийского университета в пользу Калтеха. Он мог оставаться в Калтехе, не исключая возвращения в Беркли. Тем временем он тратил целые дни, летая на турбовинтовых самолетах в Вашингтон и обратно.
Восемнадцатого октября, всего через день после церемонии награждения в Лос-Аламосе, Оппенгеймер был опять в Вашингтоне на конференции в отеле «Статлер». Он в жестких выражениях обрисовал шестерке сенаторов опасность, которой могло обернуться для страны обладание атомной бомбой. На конференции присутствовал в том числе Генри Э. Уоллес, вице-президент во время третьего срока Рузвельта (с 1941 по 1945 год), занимавший в администрации Трумэна пост министра торговли. Воспользовавшись случаем, Оппенгеймер подошел к Уоллесу и попросил его о разговоре с глазу на глаз. Уоллес предложил прогуляться вместе следующим утром.
Сопровождая бывшего вице-президента по центру Вашингтона до министерства торговли, Оппи высказал глубочайшие опасения по поводу бомбы. Он в нескольких чертах обрисовал опасность проводимой администрацией политики. После встречи Уоллес написал в дневнике: «Я никогда прежде не видел человека в таком нервном состоянии, как у Оппенгеймера. Он, похоже, уверовал, что все человечество стоит перед непосредственной угрозой гибели». Оппи горько посетовал, что госсекретарь Бирнс «полагает, будто мы можем размахивать бомбой, как пистолетом, чтобы получить желаемое в международной дипломатии». Оппенгеймер твердо заявил, что из этого ничего не выйдет. «Он говорил: русские – гордые люди, у них есть хорошие физики и обширные ресурсы. Возможно, им придется снизить уровень жизни, но они все пустят в ход, лишь бы как можно быстрее получить побольше атомных бомб. Он полагает, что ошибочная оценка ситуации в Потсдаме подготовила почву для будущего массового убийства десятков, если не сотен миллионов невинных людей».
Оппенгеймер признался Уоллесу, что еще прошлой весной, задолго до испытания «Тринити», многие ученые были «невероятно озабочены» возможной войной с Россией. Он надеялся, что администрация Рузвельта работает над планом переговоров с Советами о бомбе. Этот план, как он подозревал, был сорван отказом англичан. Оппенгеймер тем не менее назвал позицию Стимсона «достойной государственного деятеля» и одобрительно отозвался о памятной записке военного министра президенту Трумэну от 11 сентября, в которой Стимсон «выступил за передачу России… промышленного ноу-хау, а также научной информации». Уоллес прервал собеседника, заметив, что взгляды Стимсона никогда не обсуждались на заседаниях кабинета. Заметно огорченный таким известием, Оппенгеймер сказал, что ученые в Нью-Мексико полностью пали духом: «…сейчас они только и думают, что о социально-экономических последствиях бомбы».
Оппи спросил, был бы толк от его встречи с президентом? Уоллес предложил попробовать добиться аудиенции через нового военного министра Роберта П. Паттерсона. На этом они расстались. После встречи Уоллес написал в дневнике: «Сознание своей вины учеными, создавшими атомную бомбу, – одно из самых удивительных явлений, которое я когда-либо наблюдал».
