Оппенгеймер слышал, что дипломаты многих стран «вытаращили глаза», ознакомившись с его далеко идущими предложениями о введении международного контроля. Их странам предлагалось пойти на большие жертвы и частично отказаться от суверенитета. Теперь он понял, что от СССР потребовались бы жертвы совершенно иного свойства. В проницательном разборе обстановки он указывал: «Все это оттого, что характер [международного] контроля находится в вопиющем конфликте с характером государственной власти в России. Столь глубокая и близкая кооперация, какую предлагал наш план контроля над атомной энергией, требовала отречения от идеологической подпорки этой власти – веры в неизбежность конфликта России и капиталистического мира. То есть мы предлагали русским пойти на радикальный отказ и пересмотр основ их государственной власти…»
Оппенгеймер понимал, что от Советов не следовало ждать «столь решительного нырка». Он не отказывался от надежды, что однажды в далеком будущем международный контроль станет реальностью. В настоящем же неохотно признавал, что США должны вооружаться. Это подвигнуло его сделать вывод, что главная задача Комиссии по атомной энергии состоит в том, чтобы «поставлять ядерное оружие, качественное ядерное оружие, много ядерного оружия». Выступая в 1946 году за международный контроль и открытость, в 1947-м Оппенгеймер смирился с мыслью об укреплении обороны, опирающейся на различные виды ядерных вооружений.
По всем внешним признакам Оппенгеймер стал пользоваться у американского истеблишмента хорошей репутацией. Он был председателем консультативного комитета по общим вопросам КАЭ, обладателем престижного секретного доступа категории Q (к атомным секретам), руководителем Американского физического общества и членом попечительского совета Гарвардского университета. Оппенгеймер вращался в кругу таких авторитетных лиц, как поэт Арчибальд Маклиш, судья Чарльз Вызански-младший и журналист Джозеф Олсоп. Теплым солнечным летним днем 1947 года Гарвард присвоил Оппенгеймеру почетную ученую степень. Во время церемонии награждения его друг генерал Джордж К. Маршалл обнародовал план администрации Трумэна вложить миллиарды долларов в программу экономического восстановления Европы, которую вскоре стали называть планом Маршалла.
Особенно близкие отношения у Оппенгеймера установились с Маклишем. Поэт присылал Оппи сонеты, они часто переписывались. Их связывали одинаковые либеральные ценности, которые, как оба считали, испытывали натиск с двух сторон – коммунистов слева и радикалов справа. В августе 1949 года Маклиш опубликовал в «Атлантик мансли» поразительно горькое эссе «Захват Америки», в котором раскритиковал послевоенное сползание страны в антиутопию. Несмотря на то что Америка была самой могущественной страной на земном шаре, американцев, похоже, охватило безумное стремление смотреть на себя исключительно под углом советской угрозы. В этом смысле, как саркастически констатировал Маклиш, Америка была «захвачена» Советами, ныне диктующими американцам, как себя вести. «Что бы ни делали русские, мы поступаем ровно наоборот», – писал поэт. Он жестоко критиковал советский деспотизм и в то же время горько сожалел, что многие американцы готовы во имя антикоммунизма принести в жертву свои гражданские свободы.
Маклиш попросил Оппенгеймера высказать свое мнение об эссе. Ответ Роберта позволяет судить об эволюции его собственных политических взглядов. Он назвал мастерским описание Маклишем «нынешнего состояния дел». Однако не согласился с предложенным поэтом рецептом – «новой декларацией революции индивидуальности». Знаменитая проповедь индивидуализма Джефферсона вряд ли была свежа и уместна. «Человек есть одновременно и цель, и средство достижения цели», – писал Оппенгеймер. Он напомнил Маклишу о «важнейшей роли, которую культура и общество непосредственно играют в формировании человеческих ценностей, спасении человека и его освобождении». Поэтому «я считаю, что требуется нечто более тонкое, чем эмансипация индивидуума от общества. Это нечто подразумевает элементарную зависимость человека от ближних, все острее проявлявшую себя последние сто пятьдесят лет».
Роберт рассказал Маклишу, как в начале года они с Нильсом Бором гуляли по заснеженным дорожкам и беседовали о дальнейшем развитии философии открытости и комплементарности. На взгляд Оппи, «без новых выводов Бора о сути отношений индивидуума и общества невозможно дать эффективный ответ ни коммунистам, ни охранителям старого, ни на наше замешательство». Маклиш лестно отозвался о письме Роберта: «Чрезвычайно мило с вашей стороны написать мне так обстоятельно. Вопрос, который вы поднимаете, разумеется, стоит в центре всего».
