Выбитый из колеи и рассерженный Лилиенталь недальновидно согласился с этой оценкой, хотя на самом деле предлагал далеко не то, чем являлось нынешнее судилище. Под неотступным нажимом Робба Лилиенталь взмолился: «Проще всего было бы установить истину и достоверность, позволив мне ознакомиться с этими документами вчера, чтобы, прибыв сюда, я мог дать четкие свидетельские показания и объяснить как можно точнее, что происходило в то время».
Гаррисон еще раз вмешался, заявив, что «неожиданное представление документов не самый короткий путь к истине. Эта процедура больше похожа на судебный процесс, чем на дознание, и я очень сожалею, что она принимает такие формы». И опять председатель комиссии Грей отмел возражения адвоката. А Гаррисон в очередной раз промолчал.
Вечером после длинного дня Лилиенталь приехал домой и заметил в дневнике, что не может уснуть, «настолько я кипел от злости по поводу тактики “заманивания в ловушку”… тоскливости и тошнотворности этого балагана».
Если Лилиенталь испытал обиду и злость, то неподражаемый и невозмутимый Исидор Раби вышел из зала, не покорившись и не уступив ни пяди. В ходе одного из наиболее запоминающихся выступлений Раби сказал: «Я никогда высоко не ставил мистера Стросса и считаю все это мероприятие достойным сожаления. <…> Приостановка секретного допуска доктора Оппенгеймера – неуместная и никчемная затея. Другими словами, он консультант и, если вам больше не нужны его консультации, так не просите его консультировать, и все дела. Я не вижу здесь ничего, заслуживающего принятия подобных мер против человека, имеющего столько достижений, сколько их имеет доктор Оппенгеймер. Его послужной список, как я говорил одному своему другу, воистину положителен. У нас есть атомная бомба, целая серия бомб… [далее следует удаленная секретная информация] Чего вы от него еще хотите? Русалок? Это – колоссальное достижение. И если этот путь заканчивается подобным слушанием, неизбежно унизительным по своей сути, то я считал и считаю эту процедуру дурным фарсом».
В ходе перекрестного опроса Робб попытался поколебать уверенность Раби еще одним гипотетическим вопросом об инциденте с Шевалье. Окажись Раби в таких же обстоятельствах, спросил Робб, он бы «рассказал о нем всю правду, не так ли?»
Раби: «Я от природы правдивый человек».
Робб: «Вы бы не стали лгать?»
Раби: «Я скажу, что я сейчас думаю. Один Господь знает, как бы я поступил в такой ситуации. Вот что я сейчас думаю».
Несколько минут спустя Робб спросил: «Разумеется, вы не знаете, какие показания доктор Оппенгеймер давал комиссии об этом инциденте, не так ли?»
Раби: «Не знаю».
Робб: «Вам не кажется, что комиссия находится в лучшем положении, чем вы, когда речь идет о заключении по делу Шевалье?»
Раби, который никогда не лез за словом в карман, парировал: «Может быть. С другой стороны, я обладаю длительным опытом общения с этим человеком, начиная с 1925 года, – почти 25 лет – и придаю большое значение своему нюху. Другими словами, я позволю себе, не ставя под сомнение репутацию комиссии, не согласиться с ее суждением».
«Фабулу следует рассматривать целиком, – продолжал Раби. – Так устроены романы – вот драматический момент, вот история человека, какие обстоятельства заставили его поступить так, а не иначе, что за личностью он был. Это и есть ваша задача – описать историю жизни человека».
Во время выступления Раби Оппенгеймер отпросился на несколько минут, а когда вернулся, председатель, заметив его присутствие, произнес: «Вы вернулись, доктор Оппенгеймер».
Роберт лаконично ответил: «Это то немногое, в чем я абсолютно уверен».
Раби был поражен враждебной атмосферой в зале заседаний и неприятно удивлен метаморфозой, происшедшей с его другом. Роберт вошел в комнату № 2022 блестящим, горделивым, уверенным в себе ученым и государственным деятелем, а теперь играл роль политического страстотерпца. «Он легко приспосабливался, – заметил впоследствии Раби. – Когда бывал на коне, подчас вел себя очень надменно. А когда наступали плохие времена, умел прикинуться жертвой. Удивительный человек».
Хотя события смахивали на абсурд, они тем не менее протекали драматично и временами сверкали глубокими эмоциями. В пятницу 23 апреля для дачи свидетельских показаний был вызван доктор Ванневар Буш. Его попросили рассказать о сопротивлении Оппенгеймера проведению испытаний первой водородной бомбы летом и осенью 1952 года. Буш объяснил: «Я твердо считаю, что эти испытания лишили нас шанса заключить с Россией единственно возможное соглашение – о прекращении всех дальнейших испытаний. Такого рода договор не требовал бы мер контроля за его соблюдением, потому что любое его нарушение тут же стало бы очевидным. Я по-прежнему считаю, что мы допустили серьезную ошибку и провели испытания несвоевременно». Буш сделал бескомпромиссный вывод: «Я думаю, что история покажет: мы упустили поворотный момент. После того как зловещая эпоха, в которую мы сейчас входим, окончательно наступит, тем, кто безоглядно проталкивал эту штуку, придется за многое ответить».
