Доктор фон Нейман: «Смотря когда. Не имея привычки работать в режиме секретности – вряд ли. После инструктажей по соблюдению секретности – определенно “да”. <…> Я пытаюсь сказать, что до 1941 года даже понятия не имел о существовании грифа “секретно”. Так что Бог знает, насколько умно я бы поступил в такой ситуации. Я уверен, что выработал навыки довольно быстро. Однако на это ушло какое-то время, и в этот момент я мог допустить ошибку».
Вероятно, почувствовав, что фон Нейман набирает очки, Робб прибегнул к старому средству в арсенале прокурорских приемчиков и задал во время перекрестного допроса всего один вопрос. «Доктор, – спросил он, – у вас нет квалификации психиатра, не так ли?» Фон Нейман был одним из самых блестящих математиков своей эпохи. Он знал Оппенгеймера и лично, и по работе. Но психиатром он не был. Пользуясь этим, Робб прозрачно намекнул, что фон Нейман не вправе давать оценку поведению Оппенгеймера в деле Шевалье.
В середине слушания Робб объявил: «Если только комиссия не решит иначе, мы не будем заранее называть мистеру Гаррисону фамилии свидетелей, которых намерены вызвать». Гаррисон передал список свидетелей защиты в самом начале слушания, таким образом позволив Роббу заготовить каверзные вопросы, нередко основанные на секретных материалах. Теперь же Робб сообщил, что не намерен отвечать любезностью на любезность. «Буду откровенен, – объяснил он причину, – если придется вызывать свидетелей из научного сообщества, на них будут давить». Может, и так, однако такая логика была шита белыми нитками и заслуживала решительного протеста со стороны Гаррисона. Ясно было, что одним из первых вызовут Эдварда Теллера и что коллеги в любом случае попытаются на него повлиять. Другими вероятными кандидатами были Эрнест Лоуренс, Луис Альварес и далее по списку. Высказанная обвинителем озабоченность была фальшива еще и потому, что организатор показательного судилища Льюис Стросс, не покладая рук, формировал целую армию враждебно настроенных свидетелей.
Через неделю после дачи свидетельских показаний Раби случайно встретился с Эрнестом Лоуренсом в Оук-Ридже и спросил его, что он собирается говорить об Оппенгеймере. Лоуренс согласился выступить как свидетель обвинения. Бывший друг реально действовал ему на нервы. Оппи выступил против водородной бомбы и создания второй военной лаборатории в Ливерморе. А совсем недавно на коктейль-парти Эрнест к своему негодованию узнал, что Оппи спал с Рут Толмен, женой его близкого друга Ричарда. Он был достаточно сердит на Оппенгеймера, чтобы принять приглашение Стросса и дать показания в Вашингтоне. Однако накануне вечером Лоуренса свалил приступ колита. На следующее утро он позвонил Строссу и сообщил, что не может приехать. В уверенности, что Лоуренс сдрейфил, Стросс разругался с ним и обозвал его трусом.
В итоге Лоуренс так и не приехал давать показания против Оппенгеймера. Однако Робб опросил его заранее и позаботился, чтобы члены комиссии Грея – но только не Гаррисон – прочитали расшифровку беседы. Поэтому адвокаты Оппенгеймера не видели и не могли опротестовать вывод Лоуренса о том, будто суждения Оппенгеймера настолько дурны, что «его нельзя даже близко подпускать к формированию политики». Это было явным нарушением норм правосудия, дающим основание для прекращения всей процедуры.
В отличие от Лоуренса Теллер пошел в свидетели без каких-либо колебаний. 22 апреля за шесть дней до своего выступления Теллер целый час беседовал с представителем КАЭ по связям с общественностью Чартером Хеслепом. В ходе разговора Теллер выразил глубокую вражду к Оппенгеймеру и «машинному комплексу Оппи». Теллер считал необходимым найти способ устранения влияния Оппенгеймера. Доклад Хеслепа Строссу включал в себя следующий параграф: «Так как слушание проводится в закрытом режиме, Теллер спрашивает, нельзя ли найти способ “усугубления обвинений” и включения в них документации о предоставлении Оппенгеймером “систематически плохих рекомендаций” начиная с конца войны в 1945 году». Хеслеп добавил: «Теллер глубоко озабочен, что, если не “лишить его сана”, то вне зависимости от результата текущего слушания ученые могут потерять живой интерес к работе над программой [атомного оружия]».
Адресованная Строссу памятная записка Хеслепа содержит полный перечень политических соображений о деле Оппенгеймера:
