Неправильно — надо же. Однако ж добрачный секс грехом образец правильности не объявил. Может, в том и логика? Может, в самом деле предыдущие «облагодетельствованные» или хотя бы некоторые из них не оправдали именно репродуктивных надежд Кащеева, потому и не женился на прежних? И то — зачем такому вот «главе семьи» бездетная жена? Ну хоть что-то прояснилось. Да и Соня уже не так активно рвется убегать — даже на вопросы отвечает. Что ж, надо ковать железо пока горячо. И Арина задала следующий вопрос, уже немного более «скользкий»:
— Вы когда Витей беременны были, часто выпивали?
— Серафим Федорович бы меня убил, что вы! — Соня даже рукой замахала. — Да я и сама понимаю, я же не совсем дурочка.
Сама она понимает, гляди-ка ты. Однако ж первой мыслью у нее было все-таки: он бы меня убил. Арине вспомнилась детская поговорка — первое слово дороже второго.
— Сонь, а почему вы вообще пьете? Что вас толкает?
Вот тут — Арина вся напряглась — должно было последовать «не ваше дело». Но Соня, напротив, пустилась в объяснения:
— Вы так спрашиваете, как будто я прямо не знаю кто. А я же… я не такая, — она заметно съежилась, словно старалась занимать поменьше места. — Раньше, когда на вокзале еще была, там приходилось, иначе никак. И холодно, и… если не выпить, так и тянет под поезд броситься. Как эта… ну в школе проходили… только страшно.
«Эта», надо понимать, это Анна Каренина. Та, правда, выпивкой не баловалась, зато не брезговала морфием, так что хрен редьки не слаще.
— Но ведь и потом, когда вы уже не на вокзале жили, все равно… — Арина помолчала, подыскивая слово побезобиднее, и остановилась на нейтральном, — употребляли.
Соня шмыгнула носом, съежившись еще больше:
— Я виновата. Ох, как виновата. Дряни всякой много внутри, — она болезненно сморщилась, как будто эта самая «дрянь» ее жгла или царапала. — Вот и тянет на всякое… Бывает, и не удержишься. Серафим Федорыч строгий, он человека из меня хочет сделать, а я…
Вот опять — «человека из меня хочет сделать». Господи, девочка, да что ж ты так себя-то не любишь? Не ценишь, не уважаешь. Кем ты себя считаешь, что такое говоришь? Арина вдруг разозлилась:
— Это вы теперь за Витю вину перед мужем замаливаете? По гроб жизни вы теперь перед ним виноваты?
Соня взглянула на нее — хмуро, исподлобья:
— Ничего я не замаливаю! Он меня простил.
— Простил? — скептически переспросила Арина. То, что она видела в студии, на «простил» походило не больше, чем написанное на бумаге слово «яблоко» — на настоящее яблоко, глянцево поблескивающее румяным бочком, полное одуряюще свежим кисло-сладким соком.
— Не выгнал, позволил Вику родить, заботится о нас… — все так же угрюмо продолжала Соня. — У вас, небось, никого нет, вот вы и цепляетесь! — выкрикнула вдруг она и, резко подтолкнув коляску, зашагала прочь.
Ну да, ну да.
— Соня, подождите! — Арина догнала ее легко, Соне мешала коляска.
— Ну чего вам еще?
— Соня, скажите, вы Серафима Федоровича… любите?
— Да как же мне его не любить-то?! — она отпустила коляску, за которую цеплялась, как за спасательный круг, до белых костяшек, и молитвенно сложила руки на пышной груди. Даже улыбнулась вдруг — робко, неуверенно.
И тут же глаза ее расширились, лицо застыло — словно Соня увидела привидение.
Арина невольно обернулась. Сзади подходила мать Кащеева.
— Лыбишься, шалава?! — голос, вопреки базарной грубости слов, был спокойный, холодный. — Только бы лясы поточить, а на ребенка плевать?
— Зинаида Серафимовна, вы… — Арина попыталась ее остановить, но та даже не посмотрела на нее, двинула плечом и локтем, так что Арина не удержалась на ногах, шлепнувшись в жесткий слежавшийся сугроб. Зинаида Серафимовна, словно не заметив помехи, размашисто двинулась дальше, не отрывая взгляда от застывшей в ужасе Сони:
— Чтобы духу твоего больше не было! Чтоб ноги твоей на пороге не было! Чтоб на глаза не показывалась!
Одним движением она откинула полог, выхватила из коляски атласный розовый сверток и стремительно зашагала туда, где из-за голых ветвей виднелась аккуратная зеленая крыша.
Когда Арина выбралась из сугроба, потирая ушибленный локоть, спина в темной длинной куртке уже скрылась за поворотом.
— Соня! Да Соня же!
Соня, стоя на коленях возле опустевшей коляски, обхватив, обняв ее грязные колеса, рыдала:
— Ненавижу! Зачем вы… что мне теперь… будьте вы прокляты!
— Соня! Вам есть куда пойти? Где переночевать?
— Я к Серафиму Федоровичу пойду! Если она там… все равно! Встану на колени у порога и буду стоять, пока не впустит! Он добрый!
Соня начала подниматься — неловко, цепляясь за коляску. Арина попыталась ей помочь, но та оттолкнула ее руки — сильно, зло.
