Идеальный ритм – без спешки, но и без ленивого замедления. Не выпадать из него мы можем уже только сидя. Время, когда бы и мы могли неспешно идти по тротуару, прошло. Жаль. Надо было, наверное, уехать с Острова сюда и ходить так же, как они, – с рюкзаком на плече, небрежно откидывая челку, улыбаясь своим мыслям. На Острове ходят по-другому.
Несколько человек попросили у нас автографы: о нашем приезде здесь знают все. Но ажиотажа при этом не наблюдается. Их удивляет наш возраст, их вообще удивляет древность. Мне симпатичен их вежливый интерес. Мы – как часть того, что Париж предлагает в мае, что-то из области Тутанхамона.
Вспомнила об Иларии и его несгибаемом противостоянии профессорам. Вчера в гостинице перед сном читали вслух его причудливый об этом рассказ. Плакали.
Иларий умер семьдесят с лишним лет назад. Он никогда не видел Парижа – странная, почти забавная мысль. Она могла прийти мне в голову только здесь. Интересно, повлияло ли бы это на его замечательный стиль? Думаю, что нет.
Без него одиноко.
В лето восемнадцатое правления благочестивой Ксении возобновились демонстрации. Ни Библиотека, ни Университет, ни даже трамвай не смогли улучшить нравов населения, как это могло показаться первое время. Борьба за новую жизнь продолжалась, только теперь неведомая эта жизнь всё чаще называлась
Страсть к переменам объединила всех, от мастеровых до университетских профессоров. Демонстрации становились всё многолюднее, и если прежде стража могла противостоять людской стихии, то ныне она уже не пыталась этого делать. Княгиня Ксения оказалась словно бы в западне. Посещая в те скорбные дни Монастырь, она сказала мне:
Если я прикажу войскам оттеснить толпу от Дворца, то начнется война. Если же буду бездействовать, всё кончится переворотом.
Касьян с борцами ждали от власти решительных действий. Они приближали эти действия тем, что бросали камни в окна Дворца и многих иных зданий, где помещалась островная власть. Повторялось всё то, что происходило восемнадцать лет назад, с одной лишь разницей: события имели больший размах, и действия были яростнее.
На одну из демонстраций, которая проходила у городских ворот, пришел владыка Геронтий, епископ Острова. Ветхий телесно, но крепкий душою, владыка встал на высокий плоский камень у ворот и обратился к толпе.
Сказал:
Ненависть в стране перешла все мыслимые пределы.
Люди, вначале не слушавшие епископа и даже освистывавшие его, через малое время стали стихать.
Еще сказал:
Верьте мне, чада, что на ненависти не построить ничего доброго, ибо ненависть зыбка, как песок, и всё стоя́щее на ней рассыпается.
И с каждой минутой голос его креп, и сочувствие людей к сказанному также крепло, потому что все понимали правоту Геронтия. Казалось, что стоявший на камне епископ закрывал ворота туда, откуда уже не было возврата. Конечно, это была только видимость, поскольку городской стены уже не существовало, а от ворот оставалась лишь груда камней. Многие, однако, явственно видели, как огромные створки вновь повисли на своих петлях и, следуя движению епископской руки, начали медленно закрываться.
Владыка вспомнил поучительную историю о том, как четыре благонамеренных зверя, взяв музыкальные инструменты, решили играть квартетом. Поскольку история была новой и никто на Острове ее не слышал, внимание собравшихся усилилось. Владыка рассказывал о безуспешных попытках зверей сотворить музыку и даже показывал в лицах, как каждый из них пытался играть. В какое-то мгновение камень тронулся с места, и Геронтий стал неспешно на нем перемещаться, изображая движение зверей. Звери менялись местами в надежде, что это родит долгожданную музыку.
В толпе засмеялись, и это был добрый смех. Люди еще не знали, к чему клонит епископ, но рассказ им нравился сам по себе. Подув напоследок в воображаемую трубу, Геронтий разом стал мрачен. Приуныла и толпа, ожидавшая продолжения представления.
Перемещения в пространстве ни к чему не ведут, сказал епископ. Особенно же к сотворению музыки. Каждому следует учиться играть на его инструменте.
Помолчав, добавил:
Оттого, что вы топчете брусчатку на улицах, жизнь лучше не станет. Призываю вас немедленно разойтись и заняться каждому своим делом, ибо эти дела благословлены Богом. Лишь на перемещение толп нет Божьего благословения, потому что итог сих странствий – разделение и братоубийство.
На этих словах кто-то метнул в епископа камень. Бросок был не совсем точен, и камень просвистел у его виска. Геронтий сделал невольный шаг вперед, оступился и рухнул с камня.
