Таковым можно считать всякую победу одной силы над другой, поскольку соотношение сих побед и поражений определяет духовное состояние народа.
Два представленных тезиса, отвечали они, лежат в основе ваших фундаментальных заблуждений, поскольку история описывает не борьбу Добра и Зла, но непрерывную цепь причин и следствий. Историческим же событием является то событие, которое меняет течение истории. Извольте, брат Иларий, заниматься построением причинно-следственных цепочек, иначе мы запретим вам преподавание в Университете.
Мне было жаль огорчать коллег, но, исполнен духа кротости и смирения, я сообщил им, что создание указанных цепочек бессмысленно, так как строятся они лишь из ведомых нам звеньев, в то время как основная часть звеньев от всех сокрыта.
Не оттого ли, вопросил я, мы имеем множество историй одного периода, которые противоречат друг другу? Да и сами вы, уважаемые, никаких цепочек не выстраиваете. Следующий вашему методу, который назову магнитным, подбирает звенья под готовые цепочки. Позволю себе заметить, что при хорошем знании материала это не так уж сложно.
Вы есть интересный продукт Средневековья, сказали мне профессора, но влияние ваше на неокрепшие умы нестерпимо. И вследствие этого вы изгоняетесь из Университета.
На мою защиту встала княгиня Ксения, простершая надо мной свою правящую десницу и заставившая почтенных оппонентов смириться с моим присутствием. Это и неудивительно, поскольку и она, и ее благоверный супруг также являются продуктом Средневековья, так как же ей было за меня не вступиться?
Я же, не говоря никому ни слова, собрал свои вещи и поздней ночью отбыл в Монастырь.
Княжеская чета попыталась примирить нас с профессорами и собрала противостоящие стороны у себя во Дворце. Чтобы не множить бесполезные споры, я сразу же сказал, что отказываюсь строить причинно-следственные цепочки, которые ведь каждый строит в соответствии со своими склонностями и задачами.
Где, спросил я, в этих цепочках противоборствие Добра и Зла, которое и яляется движущей силой истории?
Сказал:
Я, многогрешный Иларий, ухожу из Университета по своей свободной воле и возвращаюсь в Монастырь, чтобы продолжить описание истории надлежащим образом.
Я объяснил, что это занятие, которому предаюсь уже длительное время, мне более свойственно. Что монашеское облачение мне ближе профессорской мантии. Я испросил у Их Светлейших Высочеств благословения на дальнейшее продолжение истории и, получив его, поклонился им в пояс.
Князья обняли меня и сказали:
Возлюбленный брате Иларие, продолжай вести историю по склонности своего сердца и без причинно-следственных цепочек. Добро и Зло, в отличие от причин и следствий, более очевидны.
Я же, перед тем как уйти, напомнил присутствующим о пророчестве Агафона Впередсмотрящего, сказав, что единственным моим советом профессорам будет искать его, потому что его обнаружение многое в истории объяснит.
Профессора же улыбались, а некоторые даже и смеялись, но князь Парфений приказал им прекратить этот смех. Проходя через залу, я услышал чей-то голос, сказавший, что в моем лице уходит старая история и что они, профессора, почитают за долг создать новую историю.
Я же, обернув лицо свое на голос, ответил, что история никуда не уходит, и зацепился краем облачения за стол, и послышался треск материи.
Ксения
Мы в Париже. Стоит ли объяснять, что Жан-Мари нас уговорил. Убеждение – это, по-моему, главный его дар.
Строго говоря, уговаривать нас было не нужно: мы очень хотели в Париж. Жизнь сложилась так, что там мы никогда не были, да и на Большую землю приезжали всего пару раз – для переговоров. Раньше вообще ездили не много, такие были времена. О Париже мы читали, потом видели его на открытках, еще позже – по телевизору. Он жил в нашем сознании как прекрасная мечта, но так и не было ясно до конца, существует ли такой город на самом деле.
Существует. Мы сидим в кафе на Больших бульварах. На террасе, лицом к бульвару – это зрительские места.
Нас фотографируют. Слева направо: опекающий нас месье Бенар, Парфений и я. Месье Бенар отвечает за нас головой, так ему при всех сказал Леклер. Месье Бенар просит нас называть его Домиником.
Сквозь платаны пробивается майское солнце, его блики дрожат на наших лицах. Где-то вверху хлопают края тента. Легкий матерчатый звук. Матерчатый и бордовый. Смешивается с золотым – рекламная растяжка через весь бульвар: сокровища Тутанхамона.
Доминик заказал нам кофе и круассаны. Воду. Я попросила принести также бумагу и ручку. Они беседуют, я пишу. Если не буду писать, то умру от избытка чувств. Время от времени бросаю взгляды на прохожих. Они не торопятся.
