Третье. Монастырь отчуждался в пользу государства, обретшего новую веру: веру в Будущее. Преображенский же храм Монастыря объявлялся Храмом Светлого Будущего.
Четвертое. В области летоисчисления вводилась новая эра, и счет лет отныне велся от года Великой Островной Революции.
Пятое. Революционное руководство Острова объявляло войну Франции и призывало всех истинных патриотов сплотиться вокруг указанного руководства.
Под всеми декретами стояла подпись:
Парфений
Мы сидим в Люксембургском саду, ноги наши закутаны в пледы. Ксения – с закрытыми глазами, в лучах весеннего парижского солнца.
Самое смешное, что эта война вроде как продолжается и сейчас. Полноценная Столетняя война: декрет о ней, кажется, так и забыли отменить. К счастью, в Париже об этих военных действиях мало кто знает.
– Интересно, зачем Косой объявил тогда войну? – спрашивает Ксения.
– Чтобы все вокруг него, Косого, сплотились.
Ксения улыбается, не открывая глаз.
– А почему – Франции?
– Потому что Франция далеко.
Мимо нас (звук прессуемого сахара) по мелкому гравию проезжают велосипедисты. На багажниках – разная невоенная мелочь: сумки, пакеты из ближайшего супермаркета, горшки с цветами, термосы. Пудель с завязанным на макушке бантом.
В отношении нас Его Светлейшая Будущность допустил, конечно, колоссальный промах. Как рассказывали охранявшие нас солдаты, первоначально обсуждалось наше фатальное падение с лестницы. Вдвоем шли, вдвоем поскользнулись и убились. Что, с точки зрения Косого, могло быть естественнее? Ступеньки в подвале каменные, скользкие – парное движение по лестнице опасно…
Почему он не довел своего плана до конца? Думаю, что его подвело пристрастие к театру, а еще в большей степени – к Франции. Генетическая память о том столетии, когда на Острове говорили по-французски. Косой не оставил мечты о нашей казни, но ему виделась гильотина, покатившаяся голова – на меньшее-то он не был согласен. В каждом его действии угадывался французский след. Думаю, что, помимо удаленности Франции, в объявлении войны виновата и его любовь к ней.
Говорят, в ранней юности Косой приезжал в Париж, чтобы его завоевать. Но его писклявый голос там просто утонул в городском шуме. Теперь он объявлял вторую попытку завоевания, которая была еще менее вероятной, чем первая.
Если бы не Франция, в первую же ночь нас прикончили бы в подвале, без всяких там изысков с гильотиной. А потом на площади нас отстояли люди, в которых при любых обстоятельствах остается что-то человеческое.
Солнце скрывается за облаком, и сразу становится прохладнее. Доминик предлагает подать нашу машину прямо в сад: у него есть разрешение. Мы отказываемся от этой чести и идем к выходу самостоятельно. По дороге нам встречаются собирательницы автографов, но Доминик демонстрирует упреждающий жест:
У ворот Люксембургского сада Доминик хочет посадить нас в машину, но мы (второй подвиг Геракла) говорим, что пойдем к гостинице пешком. Смешанный жест удивления и восхищения. Ввиду открывшегося вида на Пантеон наш изысканный друг говорит, что по рангу нас следовало бы разместить там, а не в гостинице. Я благодарно наклоняю голову:
– Там отличная компания.
– Жаль только – все сплошь покойники, – улыбается Ксения.
Доминик краснеет.
– Простите.
Этого обстоятельства он не учел.
Кстати говоря, наш Храм Светлого Будущего – это ведь дальний родственник Пантеона, где вначале лежали революционеры. Их, правда, потом оттуда вынесли.
У нас тоже вынесли.
Его Светлейшая Будущность объявлялся Председателем Острова, заместителем же Председателя был назначен его соратник Атанас, которому в правительстве отводилась важнейшая должность: он становился министром истории и светлого будущего. Поскольку вследствие Революции светлое будущее до некоторой степени стало настоящим, на первом же заседании правительства он предложил включить в сферу его ответственности заодно и настоящее.
Касьян же, прервав выступление министра, указал, что настоящим занимается только он. Согласившись с тем, что светлое будущее пришло, Председатель Острова выразил уверенность, что это будущее может быть еще светлее и что министру здесь будет над чем работать. Говорили, что Атанас покраснел, но вступать в спор с Председателем не решился.
Приехав в Монастырь с целью передачи его государству, Атанас потребовал принести ему
У великого народа не может быть такой истории, сказал Атанас. Иначе говоря, народ с такой историей не может быть великим, в то время как он очевидным образом велик. Что из этого следует?
Я, грешный, не знал.
Атанас положил на рукопись ладонь:
Из этого следует, что историю необходимо привести в соответствие с величием народа.
