Просперо в знаменитом монологе из 5-го действия, обращаясь к духам, восклицает: «Вы, духи гор, ручьев, озер, лесов!» [302] Именно в таком парке среди цветов, поющих статуй, под музыку водяных органов, наслаждаясь игрой приглашенных музыкантов, мог Шекспир написать «Бурю», «Двенадцатую ночь» и прекрасную 1Ию сцену из 5-го действия «Венецианского купца». Даю английский текст последней – по-русски, хоть и в переводе Щепкиной-Куперник, той красоты нет.
How sweet the moonlight sleeps upon this bank!
Here will we sit and let the sound of music
Creep in our ears: soft stillness and the night
Become the touches of sweet harmony.
Sit, Jessica. Look how the floor of heaven
Is thick inlaid with patines of bright gold.
There’s not the smallest orb which thou behold’st
But in his motion like an angel sings,
Still quiring to the youngИeyed cherubins,
Such harmony is in immortal souls…
Перевод:
Как сладко спит на склоне лунный луч.
Мы вместе сядем тут, и пусть музыка
Нам полнит слух: ночная нега, тишь –
Трепещут отзвуком гармоний чистых.
Сядь, Джессика, гляди – весь полог неба
Усыпан густо россыпью златою.
Круги орбит, до самых тонких, слышишь,
Кружась, поют как ангелы, и вторят
Так нежно ясноглазым херувимам –
Во всем гармония бессмертных душ.
И немного дальше:
The man that hath no music in himself,
Nor is not moved with concord of sweet sounds
Is fit for treasons, stratagems and spoils.
Перевод:
Тот, кто не носит музыки в себе,
Не слышит дивных звуков сочетанье,
Ко злу, лукавству и к измене склонен.
Замок Бельвуар, как уже говорилось, стоял на холме, склоны которого спускались в Бельвуарскую долину. А Джессика, дочь Шейлока, со своим возлюбленным наслаждаются гармонией, разлитой в природе, в парке на холме «Belmont», который действительно существует в Лотарингии, напротив Венеции. Кориэт путешествовал в этих местах и описал их так же точно, как Шекспир описал Северную Италию и Венецию в «итальянских» пьесах.
Мне посчастливилось побывать в парке Бельвуара. Мы с Ильей Гилиловым поднимались по серпантинной дороге к замку, слева и справа взбегали вверх по холму недавно распустившиеся деревья, тенистый подлесок; свежий весенний воздух был полон ароматов трав и цветущих кустарников, щебетали птицы, над головой – тающая в небе бледная синева. И тогда я всем существом ощутила – именно здесь были созданы великие творения Шекспира, а не в торгашеском Стратфорде, с лавчонками, сейчас битком набитыми пошлейшими сувенирами и поддельными достопримечательностями. Подлинные достопримечательности там только церковь Св. Троицы, могила Шакспера и надгробный памятник. И в соседней деревушке коттедж семьи жены Шекспира. Все остальное – продукт коммерческой деятельности торгующих «Шекспиром».
Так что Томас Кориэт-Ратленд совсем не случайно назван гидравлическим термином «a cap-stone» и музыкальными – «semi-briefe of time» (полная нота) и «musicks fiddlesticke» (музыкальный смычок). В этом четверостишии есть намек и на то, какие слова извлекал из себя этот великий безумец (названный так еще в одном панегирике): «от них готово лопнуть небо» – «make the welkin cracke». Одним словом, «Логодедал» – «Словостроитель», по меткому замечанию Бена Джонсона в обращении к читателям «Кориэта».
Теперь после небольшого отступления вернемся к четверостишию из панегирика Санфорда. Вот его подстрочник:
Том – замковый камень, гидравлический ворот, Винтовое устройство – плод математических расчетов, Чтобы извлекать слова, от коих небо готово лопнуть, Из поэтического ума до невероятия самодостаточного.
Перевожу здесь английское «wit» – «поэтический ум», руководствуясь следующим соображением.
Современное значение слова «wit» по имеющемуся под рукой словарю Oxford Advance Learner’s Dictionary of Current English by A.S. Hornby (1982): «1. intelligence, understanding, quickness of mind… 2. clever and humorous expression of ideas, liveliness of spirit… 3. person noted for his wit…» А вот в каком значении употреблялось это слово в середине XVII века, судя по тому, что пишет о том времени известный английский литературный критик, профессор Кембриджского университета Байзил Уилли в монографии «Интеллектуальный фон XVII века»:
«Перечисляя блага, которые ожидаются от науки, Спрат [303] коротко и не очень лестно пишет об “этом приятном, но малополезном сорте людей – the wits and writers”, которым, оказывается, тоже пойдет на пользу Реальная Философия (the Real Philosophy). Хотя Спрат был другом и биографом Коули, он чувствовал потребность просить прощения у читателя за то, что поместил это свое рассуждение “вместе с предметами гораздо более важными”.
