С другой стороны, сегодня наверняка будет пасхальный пир, праздник, всё-таки. И не просто праздник, а первый по значимости во всём году, даже главнее Рождества. Так что государю сегодня точно не до меня. Можно, конечно, заявиться на пир без приглашения, как я уже делал, незваным гостем, но царь точно не обрадуется моему появлению.
Я теперь служил для него живым напоминанием о совершённом грехе, как бы я ни старался убедить его в необходимости жёстких мер.
Так что я этот самый пир решил пропустить, и вместо Грановитой палаты пошёл на знакомую уже кухню, где и разговелся куличом и парой яиц. Кулич, что удивительно, вовсе не походил на знакомые мне высокие сдобы с белой глазурью, а больше напоминал каравай. Сладкий, пышный, из пшеничной муки, обычный белый хлеб, какой спустя пять веков можно будет в любое время найти в любой булочной.
А к царю пошёл только на следующий день. Подготовил грамотку, продумал заранее свою речь, нарядился, доложил через боярина Вешнякова, дождался, когда Иоанн Васильевич соизволит меня принять.
Он снова работал в тесной каморке, которая у кого-либо другого могла бы вызвать приступ клаустрофобии, но в тесноте рабочего кабинета царь чувствовал себя прекрасно, как черепаха в панцире.
— Христос воскресе, государь, — поклонился я.
По обычаю, ещё сорок дней после праздника Пасхи надлежало приветствовать друг друга именно так.
— Воистину воскресе, — проскрипел Иоанн, глядя на меня из-под насупленных бровей.
Вид у него был нездоровый, болезненный. Царь, похоже, на очередном богомолье простыл, и его бледный вид вдруг дал мне понять, что он — такой же человек, как и мы все, просто находящийся под неимоверно тяжёлым грузом ответственности.
— Сказывай, с чем пришёл, — хрипло сказал он.
Я пришёл к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало…
— Доложить о поездке казанской, — сказал я, извлекая из рукава свиток с докладом.
— Воротынский там не шалит? — хмыкнул царь. — А то знаю я его…
— Нет, государь, — сказал я. — Ждёт не дождётся, когда уже Казань покинет.
— Коли так, значит, покинет, — сказал царь, разворачивая свиток с моим докладом и вчитываясь в рукописные строчки, над которыми мне пришлось изрядно попотеть.
Иоанн, в отличие от князя Воротынского, читал бегло, быстро. За книгами он проводил значительную часть дня, читая не только доклады и документы, но и для развлечения.
— Ясно, — протянул он. — Всё никак не угомонятся…
— Как же они угомонятся, если их то и дело подначивают? — хмыкнул я.
— Кто? — посмотрел на меня царь.
— Наши же воеводы, по незнанию, османы, чтобы границы твои в беспорядок привести, священники воинствующие, в попытках к православной вере обратить, — перечислил я. — Вот они и сопротивляются.
— И на всё-то у тебя своё мнение есть! — язвительно произнёс государь.
— Такой уж я человек, — пожал я плечами.
— Ладно. Службу ты хорошую сослужил, — сказал Иоанн.
— Заехал я по пути в поместье новое своё, — поспешил пожаловаться я, до того, как царь отошлёт меня прочь. — В землях черемисских, пятьсот четей мне дадено.
— Так, — проворчал царь. — Разорено оказалось?
— Нет, государь. Там и не было отродясь ничего, — сказал я. — Ни деревень, ни хуторов, ничего. Пустошь натуральная.
— Так, и что? — спросил он.
— А мне ведь по разряду с них всадников выставить потребно, и самому снарядиться, — сказал я.
— А ты разве в поместной сотне служишь? — фыркнул государь. — Ты же сам опрично мне служить взялся, с казны кормишься, на кой-тебе поместье? Ещё и пустое. Ну забрали бы его обратно в казну, тебе какое с этого горе?
Я даже растерялся, не сразу нашёлся с ответом.
— Или ты как все, под себя токмо гребёшь? Что дали, то моё? — пытливо спросил Иоанн.
— Нет, государь, — сказал я.
— В слободе стрелецкой был? — спросил он.
— Нет, не успел, — сказал я.
— Вот и поезжай туда, — сказал царь. — Людей себе нашёл?
— Нет, государь, — глухо произнёс я. — В дороге не до того было.
Ложь, очевидная ложь. Признаваться в том, что я не сумел выполнить такое простое задание, было неловко и стыдно.
— Ступай тогда, — сказал царь. — Вынюхивай измену, или как ты там говорил.
Об измене я готов был доложить хоть сейчас, как минимум, князь Старицкий со своей матерью однозначно готовили заговор, возможно, даже просто по старой привычке, но доказательств не было, и подозрения так и остались невысказанными.
— Слушаюсь, государь, — склонил голову я.
Это было не фиаско, но близко к тому, иначе царь не отослал бы меня из Кремля и своего ближнего окружения. Не опала, но уже и не милость, и из царского кабинета я выходил с тяжёлым сердцем. Нужно было каким-то образом вновь доказывать свою полезность и верность.
Как с капризной девушкой, ей богу. Регулярно нужно баловать, только не цветами и подарками.
