Рапорт Беленького завершался так: «Полагал бы Барковского-Шашкова арестовать». Поскольку Курский уже 8 июля 1937 г. неожиданно застрелился, то на рапорте оказались две резолюции другого ежовского заместителя — Михаила Фриновского. Первая из них гласила: «Проверить по 3 отделу». Подшитая тут же справка за подписью врио начальника 3-го (Контрразведывательного) отдела ГУГБ НКВД А. М. Минаева-Цикановского гласила: «На Барковского (он же Шашков) Александра Николаевича в 3 отделе ГУГБ материалов нет». Тем не менее вторая резолюция Фриновского на рапорте Беленького решила судьбу Барковского. Она состояла из одного слова: «Арестовать»[369]. Подоспел приказ Ежова по искоренению польского шпионажа во всесоюзном масштабе, который явно готовился не без помощи Фриновского, и поляк Барковский автоматически превратился в шпиона.
Да, именно пятый пункт утопил нашего героя. На советских поляков летом — осенью 1937 г. обрушилась волна беспощадного террора. Все поляки, работавшие в НКВД, согласно августовскому приказу Ежова, подлежали немедленному увольнению и аресту. Ещё недавно подчинённые Барковского пеняли ему на то, что он как начальник не занимается физкультурой и не подаёт им должного примера. А уже 25 августа 1937 г. Барковский по телеграмме особоуполномоченного В. Д. Фельдмана был арестован его новосибирским коллегой М. А. Ивановым, после чего свежеиспечённого «польского шпиона» немедленно этапировали в Москву.
Первые три допроса состоялись 2 сентября, затем Барковского допросили 21 и 25 сентября. Ещё три протокола допроса относятся к октябрю, один (машинописный, то есть наверняка сводный, полученный в результате многочисленных незадокументированных допросов) был заверен следователем 26 ноября.
23 сентября в аппарате особоуполномоченного составили постановление об избрании меры пресечения и предъявлении Барковскому обвинения по ст. 58-1 «а» (измена родине). Постановление гласило, что арестованный «изобличается в том, что в 1919–1920 гг., являясь офицером царской армии, вёл активную борьбу с Советской властью, состоял на службе в банде и у белых в дроздовском полку. Находясь за границей, как бывший белый офицер был привлечён для работы и направлен в СССР бывшими работниками Разведупра РККА, ныне изобличёнными в шпионской деятельности против СССР».
Ему инкриминировали не столько сокрытие белогвардейского прошлого и проникновение в ОГПУ, хотя извивы биографии разведчика были прекрасно известны кому надо. Беда заключалась в том, что вербовщики Барковского были арестованы, и он автоматически превращался из старого разведчика во вражеского агента с не меньшим стажем. Через неделю после ареста экс-особист показал, что в октябре 1919 г. был мобилизован белыми и служил сначала в Виленском полку, а потом и в знаменитом Дроздовском полку — офицером команды связи.
После того как войска Фрунзе разгромили армию барона Врангеля и покончили с его попыткой создать государство в Крыму, Барковский повторил путь многих тысяч русских офицеров, бежавших в Константинополь. Следователям он рассказал, что служил у дроздовцев в Крыму не по заданию красных, а «по своим убеждениям», что эмигрировал не как сотрудник Разведупра, а как белоэмигрант, и что в турецкой столице вступил в банду Тарана, промышлявшую нападением на пароходы (так видный партизан П. Таран превратился в закордонного бандита). Далее Барковский оказался в зоне внимания нашей разведки и стал агентом Разведупра в 1922 г.
В протоколе от 26 ноября 1937 г. он вынужден был подписать «факт», что завербовавшие его в Софии резидент Разведупра Григорович (по всей вероятности, подлинное лицо) и С. Г. Фирин сразу привлекли Барковского к работе на Советскую Россию, но потом сказали, что являются шпионами… и как поляка заставили работать на польскую разведку. До 1923 г. Барковский работал в Болгарии, а по окончании первой своей зарубежной командировки Григорович и Ф. Я. Карин (резидент Иностранного отдела ВЧК-ГПУ в балканских странах) якобы поручили ему в Москве связаться с работником ОГПУ Ефимовым и действовать по его указаниям. Барковский нашёл-де Ефимова, но устроиться в центральном аппарате ОГПУ не смог и попал в Читу.
Оказавшись в Москве, Барковский пытался затянуть следствие, чтобы пережить кампанию борьбы с польскими шпионами и дождаться справедливого суда. Узник специально путал даты, чтобы ложность его показаний была как можно более очевидной. Следователям требовался обвинительный материал, который самим сочинять было трудно. Поэтому они охотно записывали всё, что говорил подследственный.
А он показал, что готовился совершить террористический акт над вождями страны: дескать, в ноябре 1935 г. через некую женщину его старый вербовщик Григорович сообщил Барковскому, что в Западную Сибирь приезжают Молотов и Каганович, так что пусть тот подготовится к покушению на них.
