Опрокинутый мир полностью

Стройплощадка опустела. По мягкому желтому грунту я прошел на настил покинутого моста. Внизу блестела вода, прозрачная и спокойная: интересно, откуда же берутся волны, что даже сейчас облизывают сваи, выкатываясь на песок?

Обернувшись, я увидел Элизабет, которая стояла с лошадью на берегу. Она смотрела мне вслед — я ответил ей долгим взглядом, потом нагнулся, снял ботинки и босиком пошел дальше, к концу настила.

Солнце спускалось к северо-западному горизонту. Какое же это было прекрасное, своеобразное зрелище! Изящный, загадочный огненный контур, куда более привлекательный, чем безыскусный шар. Жаль, что мне так ни разу и не удалось достойно передать красоту этих линий на бумаге.

Я нырнул с моста головой вниз. Вода обожгла тело холодом, но это было даже приятно. Едва я вынырнул на поверхность, подоспевшая волна швырнула меня обратно на ближайшую сваю. Я оттолкнулся от скользкого бревна и поплыл на север.

Потом мне стало интересно: неужели Элизабет все еще наблюдает за мной? Я перевернулся на спину. Оказывается, пока я плыл, женщина спустилась с берега и теперь неторопливо ехала верхом по неровным доскам настила. Достигнув края, она остановилась и, замерев в седле, пристально смотрела мне вслед.

Я поплыл дальше. Может, она хотя бы помашет мне? Заходящее солнце обливало ее сочной желтизной, и она будто светилась на фоне темной голубизны неба.

Вновь перевернувшись, я устремил взгляд на север. Солнце уже почти зашло, большая часть широкого сплюснутого диска скрылась из виду. Я ждал — и вот на моих глазах за горизонт ушла середина, а затем и верхушка светового копья. Все вокруг поглотила тьма, и тогда я поплыл, взрезая пенистые гребешки волн, обратно — к новому для меня берегу.

Уникальность научной фантастики заключается прежде всего в том, что она соединила в себе принципиально различные пути познания мира: искусство и науку. И не случайно искусство здесь стоит на первом месте: именно в нем сконцентрировано все то интуитивное, образное, почти невыразимое, что оборачивается предвосхищением, открытием, даже чудом, которое можно проверить, однако, строгой аналитикой. Не станем доискиваться, откуда Свифт узнал о спутниках Марса, открытых спустя многие десятилетия после его смерти; не будем гадать о подоплеке игривого пророчества Сирано де Бержерака, приспособившего ракеты для полетов к иным мирам. Попробуем лучше чудесный эликсир в чистом, так сказать, виде, вне алхимической реторты всемогущего знания. На мой взгляд, наиболее характерным примером провидческой образности, внешне ничем не связанной с естественнонаучной отправной точкой, являются поражающие воображение строки Ричарда Киплинга:

Трудно удержаться от соблазна современного, как принято говорить, прочтения набросанной поэтом картины мироздания. Ведь бедняга Томлинсон летит не в дантовых сферах, а в нашей, скажем так, релятивисткой Вселенной, с ее белыми карликами, красными гигантами и затаившимися во мраке черными дырами. Заброшенный меж раем и адом, он смотрит «вперед», смотрит «назад», интуитивно улавливая смещение спектральных линий.

Разведчик будущего Гельвард Манн тоже вынужден всматриваться в линию безумного горизонта, поворачиваясь то вперд, то назад, на юг и на север, в прошлое и будущее. Сама почва его текучего причудливого мира, корежимого подвижками сингулярности, — есть такой специальный термин, летит в бесконечность, само пространство искажает пропорции, то сплющивая человеческую фигуру в подобие блина, то вытягивая ее в иглу. Даже время выкидывает там странные фортели, то растягивая дни в месяцы, то сжимая их в считанные часы. И ведь это не просто игра воображения, не бездумное жонглирование привычной фантастической атрибутикой. За всей этой свистопляской скрывается продуманная идея, концепция.

«Опрокинутый мир» — роман, подобного которому давно не встречалось в научной фантастике. От него веет свежим, насыщенным электрическим дыханием ветром уэллсовской классики, обогащенной творческим «безумием» самых современных физических идей. Это произведение продуманной строгости и глубины, преподанных с характерной для подлинной фантастики изящной непринужденностью.