Плотнее запахнув кашемировое пальто, Энтони шел вдоль улицы. Конечно, стоило бы взять кэб, но до Оксфорд-стрит, на которой расположено здание «рынка рабами», было не так далеко. К тому же, Энтони собирался заглянуть в ломбард — сдать золотые часы на цепочке, доставшиеся от отца. Наверняка, торги расписаны на две недели вперед, и придется дать взятку, чтобы распорядитель подыскал местечко к третьему дню.
Крепкие каменные дома сменялись деревянными с покосившимися окнами, булыжные мостовые — мощеными досками, но все это мелькало и не задерживалось в памяти. Перед глазами стояла только Мари. Вчера она ждала объяснений — каким жалостливым и просящим был ее взгляд! Но Энтони струсил, отпуская все на самотек. Боялся, что начав говорить, ища оправдания, не выдержит и порвет сделку с Алроем. Именно этого хотелось вчера, когда она так трогательно и проникновенно пела. В тот миг Тони забыл обо всем, а когда песня кончилась, решил, что никогда и ни за что не продаст Мари. Пусть придется спустить остатки имущества, чего, впрочем, едва хватит раздать долги и купить хижину в пригороде. Пусть придется начать работать ему — аристократу по крови и до мозга костей. Пусть не каждый день в животе будет кусок хлеба, но он все равно станет самым счастливым на свете! А как иначе, ведь он будет жить с любимой женщиной. Не рабыней, превращенной в наложницу, а законной супругой. Все это крутилось в голове, погружая в блаженство. В ту самую секунду Энтони был готов проклясть прошлое и отречься от всего ради Мари… если бы не Алрой.
Он довольно ловко вернул Энтони в среду убогой в своем консерватизме Англии. Да, никто из нынешних друзей и знакомых не одобрит связи с нищей, пусть и законной супругой. И выкупная система тут ни при чем. Дай Энтони свободу Мари — ее и тогда не принимали бы за большее. Все дело в проклятых капиталах, а не отметках в паспортах. Высший свет не принимает иных доказательств свободы, кроме банковского счета и акций на многие сотни фунтов стерлингов. И в скором времени он, висящий на краю бедности, может сам лишиться этой свободы.
Теперь Энтони сгорал от стыда, что, несмотря на внутренние противоречия, с радостью принял самоуправство Шелди-Стоуна. И злился-то не на него, а на самого себя за ничтожность, за неспособность бороться за счастье. Безвольный башмак — вот кто он! На какую ногу оденут, как зашнуруют — так и пойдет, полагаясь на других и виня их в бедах.
Скрипнув зубами, Энтони резко остановился, оглядывая улицу, на которую забрел: кирпичные дома с занавешенными окнами, уютные дворики с аллеями и фонарями, вывеска нотариальной конторы — той самой, где трудился Джош Кудроу. Отмахнувшись от неприятных воспоминаний об общественном деятеле, Энтони быстрым шагом миновал Бейкер-стрит и свернул за угол. Память не обманула — там крупными буквами, написанными под разным наклоном, значилось «Ломбард».
Прежде, чем войти внутрь, он достал отцовские часы из кармана, подержал их в руке, обтирая большим пальцем стекло с мелкими царапинами. Возможно, он никогда больше не увидит эту вещь, подаренную единственному сыну Эбенизем Джортаном на смертном одре. В сердце закопошилась тоска, словно сейчас Энтони закладывал не золото, а саму память об отце… или совесть. Стряхнув сомнения, он решительно толкнул дверь ломбарда. Покинул его Энтони уже через несколько минут, оставив отцовский подарок на попечение предприимчивого скупщика с сальным взглядом и бородавками на руках.
Настроение, и так балансировавшее на нуле, окончательно испортилось. Газетчики со свежими новостями, цветочницы с букетами, витрины лавочек с бакалеей и тканями, хлюпавшая под ногами грязь — все вызывало раздражение. Наконец, показалось высокое белое здание с арочным входом, украшенное статуей Фемиды.
Энтони потоптался у массивных железных дверей, рассматривая куцую публику. Привязанные веревкой к перилам на ступенях устроились две женщины и мужчина. Ниже — щегольски одетый господин с трубкой в руках, без стеснения уставившийся на нового посетителя. Одарив его ответным взглядом, Энтони поспешил внутрь здания.
В просторном, но облезлом зале подачи заявок суетился длинный и худой, как спица, секретарь в пиджаке с заплатами на локтях. Он перелистал несколько тетрадей и подтвердил, что на третье сентября все места заняты, а на настойчивые уговоры лишь посоветовал обратиться к распорядителю. Правда, его взгляд говорил об обратном — цепкие свинячьи щелки сверкали корыстью, но вслух служащий ничего не сказал. Видимо, посчитал, что Энтони сам догадается предложить вознаграждение за неудобства с графиком торгов. Не дождавшись этого, секретарь утратил к нему всякий интерес и лишь ткнул пальцем в сторону кабинета распорядителя, добавив в спину визитеру:
— Мистер Шорти никого не принимает со вчерашнего утра.
