«В те времена... скитский лес был куда гуще и величественнее, чем теперь, и, в вечном полусумраке его святой тайны Божия девственного создания, догорающий день быстро сменялся мраком ночи, и ночная тень ложилась плотнее и гуще, чем на простор обширного оптинского монастырского двора. Красотой был в то время скитский лес, когда в благоговейном трепете подходил я со своим путеводителем к святым вратам, скрывавшим за собой, казалось мне, истинных небожителей, временно и только для назидания людям сошедших с горнего неба на грешную землю... Вспомнил я по дороге, что о. Герасим, прощаясь со мной в Сергиевой Лавре, сказал мне:
— А ты постарайся найти, как придешь в Оптину, в Скиту двух рясофорных монахов, отца с сыном, — они ваши, саратовские. Зовут отца Никитой, а сына Родионом; они, наверное, к тебе будут ближе других.
И вот, идя дорожкой по лесу в Скит, я и думал: “Ах, если бы мне найти своих земляков — все бы было лучше...”
Когда ушел мой старец-путеводитель, я, еще не входя в святые ворота, бросился на колени перед изображением святых отцов на стенах святого входа и слезно им помолился, чтобы они меня приняли в скитскую братию, и затем трепетно переступил порог Скита, осенив себя крестным знамением... Меня сразу обдал густой, чудный запах резеды и всей роскоши скитских цветов благовонной вечерней зари догоревшего знойного летнего дня... Прямо передо мною, пересекая мне дорогу, смотрю, идут два инока... В скитском храме звонили во все колокола... Я поклонился инокам в землю...
— Откуда, брат?
Я назвал свою родину. Иноки переглянулись между собой...
— Не знаете ли, — спросил я, — где мне здесь найти двух монахов, отца с сыном, из Саратовской губернии, по фамилии, кажется, Пономаревых?
— А что ж, они родственники тебе, что ли?
— Нет, — говорю, — не родственники, а как у меня здесь никого нет, то я и ищу хоть земляков.
— Ну и слава Богу: твои земляки с тобой-то и разговаривают — я отец, а это — мой сын...
При этом они мне дали братское целование. Это были Никита и Родион Пономаревы, в монашестве Нифонт и Иларион. Сильно обрадовался я этой встрече, в которой не мог, конечно, не усмотреть промыслительного о мне, грешном, Божия усмотрения. Скит мне сразу сделался родным.
— А где бы мне увидать старца Макария? — спросил я земляков. Отец Родион, сын старика Никиты, сказал мне:
— Пойдем за мной в церковь — он там, и я тебя поведу к нему под благословение.
Батюшку Макария мы, действительно, застали на молитве в церкви. Шло бдение. Доложили ему обо мне:
— Какой-то странник, Батюшка, вас спрашивает. Желает вас видеть и сказывает, что наш земляк, — доложил Старцу о. Родион.
Надо сказать, что Пономаревым я при встрече не успел ничего другого объяснить, кроме того, что я их земляк; ни имени моего, ни фамилии они не знали, да и во всей Оптиной меня никто знать не мог.
— Где он? — спросил Старец.
— Стоит у церкви.
— Приведите его сюда ко мне...
И меня ввели в церковь к Старцу. Я упал ему в ноги с замирающим от волнения сердцем, и когда встал, Старец, благословляя меня, сказал:
— Э, да это, знать, Феодор!
Дивное прозрение...
— Откуда ты сегодня пришел?
— Прямо из Калуги, — ответил я, вне себя от изумленной радости, представ перед дивным Старцем.
— Так веди ж его скорей в трапезу, — сказал Батюшка о. Родиону. — Да скажи повару, чтобы он хорошенько, чем Бог послал, его накормил... Да, ты уж, — обратился ко мне Старец, — после ужина-то не ходи ко бдению, а ложись спать, а то ты устал, голодный!»191.
Старец среднего роста, лицом некрасив, со следами оспы, но было оно белое, светлое. Взгляд был тих и полон смирения. Нрав его был чрезвычайно живой и подвижной. Память прекрасная: после первой исповеди на всю жизнь запоминал он человека. Был он косноязычен: не хватало дыхания при разговоре. Это его смущало всю жизнь. Одет был всегда бедно.
С тех пор, как появился в Скиту о. Макарий, где его возвели в настоятели, жизнь его приняла характер, не изменявшийся до самой смерти. Она была полна попечений как чисто пастырских, так и о внешнем благоустроении, с раннего утра до поздней ночи. В церкви им было установлено пение киевского распева, введена должность канонарха, плавное чтение и пение «на подобны». Вокруг храма благоухали массы цветов, расходясь по бокам многочисленных скитских дорожек. Внутренность Скита, превращенная в плодовый сад ее основателем о. Моисеем, усердно поддерживалась заботами о. Макария, и нередко зимою городские и сельские жители просили плодов для болящих. Сам о. Макарий, хотя и был иеромонахом, не служил по физическому недостатку косноязычия, но более по глубокому своему смирению. Но зато с усердием певал он часто и со слезами. Особенно любил он «Чертог Твой».
О его внешности так говорит жизнеописатель.
