Скажешь, что королева ошибается, вымолишь право вернуться к Герберту – останешься рычагом давления. Вдруг на это Айрес и рассчитывает? Сыграет в великодушие, будет держать Еву в добровольных заложниках – и повяжет племянника по рукам и ногам. Ею, Евой, и её «свободой». Может, Айрес и не под силу осуществить предложенное, просто она знает, что Ева на это не согласится. Ни одна порядочная любящая девушка не согласилась бы.
Ни один здравомыслящий человек, знакомый с Айрес тирин Тибель, тоже.
– …ловушка…
Слабое эхо Мэтовского голоска потонуло в море догадок, штормом бившихся в сознании.
Ева почти не играла в шахматы. Плохо умела просчитывать наперёд чужие действия, видеть ловушки, разгадывать ход мыслей противника. И сейчас дико жалела, что не училась.
Что будет с Гербертом, если она откажется?
Что с ним будет, если согласится?..
Ещё миг невидимые весы, на каждой чаше которых покоился один из возможных ответов, балансировали в равновесии.
– Ладно. Идёт.
Груз лихорадочных соображений лёг на одну из чаш одномоментно.
Лицо Айрес не выразило ничего.
– Стало быть, ты соглашаешься.
– Да. Я хочу жить.
Ева не знала, правильно ли считала чужие ожидания, которые теперь пыталась обмануть. Но услышанное слишком уж располагало к тому, чтобы она топнула ножкой и сделала всё, дабы разрушить нарисованный королевой портрет; и лучше Ева её удивит – хотя бы затем, чтобы посмотреть, что будет дальше. Да и цветисто расписаться перед Айрес в вечной любви к её племяннику Ева всё равно не смогла бы.
Не перед ней.
– Мнится мне, ты лжёшь, – произнесла Айрес негромко. – Скажешь сейчас что угодно, лишь бы воскреснуть. Обрести свободу, перехитрить меня. Но мне не нужно что угодно. Мне нужна правда.
– Это и есть правда. – Она судорожно сцепила опущенные руки. – Вы сами сказали: я здравомыслящая. Я не боец. Не революционер. Мне вас не победить. И я хочу вернуться домой. Это выгодная сделка.
– И жизнь, стало быть, для тебя важнее любви.
Если уж играть, то играть до конца.
– Никакая любовь не стоит того, чтобы за неё умирать.
На губах королевы обозначился призрак улыбки, но Ева не могла понять, довольной или злой:
– Странно. Обычно влюблённые девочки так возвышенно максималистичны.
– Любовь и здравомыслие плохо совместимы. – От напряжения, с которым Ева пыталась считать реакцию собеседницы, почти болела голова. – Мы с ним знаем друг друга несколько недель. Думаете, я променяю дом и жизнь на мальчика, которого знаю всего ничего?
Собственная ложь прозвучала до боли легко, скальпелем резанув душу.
– Он бы променял, – заметила Айрес отстранённо. – Свою жизнь на твою.
От воспоминаний о Герберте, беззвучно шепчущем слова Обмена, Еве на миг захотелось расплакаться. Покаяться во лжи. Упасть Айрес в ножки и просить милости для них обоих.
Потом она вспомнила другого Герберта – насмешливого, готовящего её к роли спасительницы всея Керфи, – Бианту, оставленную в каменной клетке, и Кейлуса перед «Красной королевой».
– Моя психика не настолько искалечена, чтобы за несколько недель намертво прикипеть к первому встречному.
Улыбка Айрес осталась такой же призрачной.
– Каламбур, – констатировала она. Вновь отвернувшись, вскинула голову к верхним рядам. – Полагаю, ты услышал достаточно.
Воспоминание о том, что в Керфи существуют чары невидимости, пришло слишком поздно. Как и понимание, что зал, где они с Айрес разыгрывали этот спектакль, может быть не пустым.
Когда в тишине послышались шаги, аккомпанементом сопроводившие появление Герберта, пока он спускался вниз по крутой лесенке между рядами, Ева почти закричала.
Обвели вокруг пальца, как ребёнка. Просчитали, как по нотам. Просчитали даже то, что Ева попытается просчитать Айрес в ответ.
Забыв, что у той опыта несравнимо больше.
– Ступай, Уэрт, – произнесла королева. – Тебя проводят обратно во дворец.
– Герберт, я…
– Полагаю, отныне говорить вам не о чем, – слова Айрес сковали Евины губы колдовской заморозкой, оставив возможность разве что нелепо мычать. Грёбаная магия!.. – Иди, Уэрт.
Достигнув нижней ступеньки, некромант сошёл на лакированный паркет:
– А что будет с ней?
Голос его не выражал ничего, даже холода. На Еву он не смотрел.
– Не всё ли равно? – Айрес говорила без намёка на торжество, скорее утомлённо. – Как ты мог убедиться, она не стоит ни твоего доверия, ни твоего беспокойства.
Герберт перевёл взгляд на Еву – глаза его были голубыми и льдистыми. Такими же, как в день их знакомства.
Что теперь? Кинуться ему на шею? Попытаться промычать, что всё было ложью? Глупо, как же глупо…
Звук распахнувшихся дверей выстрелом прогремел в тишине:
– Ваше Величество…
– Кажется, я велела нас не беспокоить, – не оборачиваясь, бросила Айрес вошедшему охраннику.
– Бунтовщики прорвали оцепление. Они штурмуют тюрьму.
В словах полутоном прорезался страх, – и то, как медленно королева повернулась, не предвещало ничего хорошего. Ни для вестника, ни для окружающих.
