лые и грязные тела, мужчины и женщины, братская могила,
стеклянная башня, древо Сфирот, книга Перемен, убитые
мальчики и девочки, газовые камеры, далекий лес.
Джекоб Блём. Они выглядели так, что не заслуживали то-
го, чтобы я их запомнил.
Маргарита Бергштайн. У них были маленькие сердца. Но
иногда у них были большие, и они принуждали меня.
Убийца. Учительница французского. Просто учительница
французского. Учительница французского — это многое расска-
зывает. Узкие джинсики, моложавая, дерзкая, разбитая. Она не
нужна. Она была не нужна. И поэтому ее не стало.
Наделенное властью лицо. Ваше последнее слово!
Тысячи анонимных преступников. Конечно, невиновность!
Парализованная нимфоманка. Еще…
Слепой мальчик. Существование нелегитимно.
Джекоб Блём. Кажется, я отыскал квадратуру круга.
Маргарита Бергштайн. Я хочу любви!
Убийца. Она просто была не нужна, понимаете?
Наделенное властью лицо. Нет.
Он говорит «нет» – всем ожиданиям, всем предложениям.
Вязаный рот говорит «нет», заседание окончено, его продолже-
ние назначено на следующую пятницу. Вот остановлен поток
памяти. Вот мы встаем и прощаемся с убийцей. Вот мы засте-
гиваем пальто, укутываем наши воняющие тела в материю.
Отправляемся по своим делам. Получаем деньги за распро-
странение материалов по делу стерильного убийства учитель-
ницы французского, вот в нас что-то меняется от вновь прив-
317
Илья Данишевский
несенного преступления, от соглядатайства и сотрудничества.
Растворяются дымом парализованная и слепой, вязаные маски
летят на пол. Мы покидаем зал суда. Уже ночь и свет перестал
проникать в окна. Весенняя ночь холодна. Пятничной ночью я
пялю коридор рентабельности уличной шлюхи, мой издатель-
ский портфель забит нетленками и я хочу сжечь его. Только
густое отвращение к человеку и его переживаниям позволяет
мне хорошо выполнять свою работу. Нет, вы не подходите нам,
fuck you and goodbye. Десяток в день и сотня за месяц – от-
вергнутые писатели устраивают плач к небесам. Возможно, они
кончают собой или убивают своих жен, а потом возвращаются,
но нет, вы не подходите нам. Я хочу, чтобы графоманы умира-
ли от передозировки воздуха в межклеточном веществе, то есть
я хочу умереть. Fuck me and goodbye, мое звонкое уединение
вновь уничтожено, я снова заметил существование человечест-
ва, оно выныривает из складок, чтобы громко пернуть или
признаться в любви, оно ковеном кружит вокруг KFC, оно
факается, но никак не хочет проститься. Прости, человечество,
ты не подходишь нам, мы отвергаем твое предложение, твоя
убыточная история – на расстоянии шестнадцати сплетенных
косичкой трупов от нас.
И вот, классическая музыка забивает твою вонь, она не
нужна ни для чего больше. Как валиум, только закрой глаза,
carmina burana в перегонах метро. Авторское кино, как зеркало.
Ничего не нужно ни для чего, мне успокоительно нравится
кольцевая – самозабвенно пялящая собственный зад.
318
Нежность к мертвым
5. Мой ласковый Нагльфар
Расколотый Лев
Мне снится, что Лиза лежит на сцене, деревянной палубе,
снится, что Лиза в красном жакете, и с бутонами красных гор-
тензий на чулках. На фоне погасшей вывески, напротив пусто-
го зала — соблазняет голые сидения — этими бутонами красных
гортензий на чулках. Она уже слегка в теле, уже оплывшая и
утраченная, лежит и водит ножом по внутренней стороне бед-
ра. Я знаю, что в своих снах — Лиза тоже водит ножом по соб-
ственному бедру. Звуки города вплывают в зал; это звук сине-
голового поезда и гул голосов, легкий бриз ночной улицы,
запах похоти, тысячи отпущенных на вольные хлеба пожарных
гидрантов, заливающих женщин; крики выключенных телеви-
зоров, с которыми остывает у них внутри лампа, и с которой
гаснет изображение. У Лизы отросли корни. Лиза лежит на
сцене и гладит ножом — внутреннюю сторону бедра. Пахнет ее
незабвенный цветочек в темноте. И смешивается с запахом ее
волос и запахом ее красного жакета, рукава которого закатаны
до локтя. В ней ничего соблазнительного, кроме мускусного
телесного запаха, ночного воздуха, в котором город и Лиза
смешиваются, а затем, спарившись, разделяются. Кажется, в
зале никого нет, или кто-то есть, или Лизины тени пляшут,
когда она двигает голой коленкой или поправляет вельветовую
юбку. Ее туфли были бархатными две недели назад, но она
почистила их с кремом, и всякая приятность их ушла. Я знаю
ступни Лизы, мозолистые, уставшие слои кожи на ее ногах —
она вернулась ко мне две недели назад — и когда-нибудь уйдет
снова — и пока она здесь, рядом со мной — мне снится, как она
лежит перед другими мужчинами или пустым залом — ее ступ-
ни, и выше ее голени, и выше до самых колен тянется по ноге
ее кожа, хорошо мне известная. Женщина первой и бурной
желанности, растекающийся между ладонями образ, когда она
в объятьях моих или чьих-то еще бьется центральной жилой, и
319
Илья Данишевский
