стульями. В Городе были любовники, беспризорники, были
зимы, все было, как в других городах, но более открыто, и по-
этому проповеди отца Уильяма подходили к концу. Он запер
церковь, ему больше не хотелось вытирать древний воск, поли-
ровать серебро, не хотелось мастурбаций, не хотелось целибата
и что-то рассказывать людям. Мудрая старость отца Уильяма
глазами уперлась в глаза смерти; с тех пор, как красавица Ин-
геборг покончила собой, не было в Городе никакого движения.
Больше никаких блесток, бисера и проповедей. «Во всем вино-
ваты ведьмы… Во всем всегда были виноваты ведьмы», во всех
городах всегда находится кто-то виновный, Уильям не хотел
его искать, он сказал детским макушкам, смерзшимся волосам
об этом, но они услышали только «…во всем виноваты ведь-
мы», почему бы, собственно, и нет, кто-то должен быть, а кто-
то не быть. Уильям ощущал День Гнева, но не мог резюмиро-
вать свою жизнь. Все свои осколки он рассказал, ему было
холодно, но он не знал, какой в этом смысл. Проповедь не
повисла в воздухе, она обвалилась, Уильяма это расстроило,
ему показалось, что он долго что-то строил, а потом внезапно
отмахнулся от этого и построенное осталось бездушным и об-
ломанным, через годы это что-то разграбят, Уильяма забудут,
он забыл написать свое имя на хрупком фундаменте Этого,
Город смотрел на него и не видел, Уильям тоже не видел, па-
ства разошлась, появилась мысль, что и правильно, хорошо, что
не открывал церковь. Замки смерзлись, можно было обжечь
пальцы. Не хотелось обжигать пальцы просто так. Кто-то здесь
и среди был любовниками, отступниками, кто-то сопротивлял-
ся, а кто-то мерз, все прошли «мимо», никто не достиг, так не
193
Илья Данишевский
только в этом Городе, так везде, все Города остаются недостро-
енным, потом тонут, от количества кирпичей зависит только
время, всегда полураспад. Уильям не знал, откуда взялось сло-
во «полураспад», он устал рассуждать о мужчинах, войнах и
женщинах, эти рассуждения сразу тонули, всегда и все оказы-
валось мертворожденным в человеческой глотке, а глотка
Уильяма была такой же человеческой, как глотки не знавших о
Деве Марии, все тонуло, и Дева Мария тоже. Были ненужные
слова «брат, отец, мать», они шли единым потоком, были «ов-
ца», «снег», «целибат», видимо они шли раздельно, были «лю-
бовь, Бог, секс», но в них все было очень трудно. Но все было
примитивным, отец Уильям не имел ничего из названного, а
если когда-то и имел, все утонуло. Незачем было говорить эти
слова, – Ингеборг умерла.
Девочки-мальчики назначали даты и явки, в юности Уиль-
ям смотрелся в воду, и в воде казалось, что он — внутренний
Уильям и тело трудно сочетать, что внутренность никак не
соответствует внешности, были побеги, явки, даты и юность,
когда Уильям верил, что люди бывают слабы, как лед, что они
чего-то не делают (как того хочет Уильям) из страха, малоду-
шия, ужаса, неправильных дат и явок, видел в воде нетриви-
ального себя, что дамы не приходят, потому что назначены
неправильные сроки, что все придет, все сойдется. Уильям не
понимает, зачем он это делал, а если бы не делал, что было бы,
и было бы что-то, без этих моментов, когда они не приходили,
когда он засыпал и оправдывал их, когда они не приходили,
когда он отсчитывал новые дни, когда часы перескакивали с
«вчера» на «сегодня», а Уильям все ждал — было ли в его жиз-
ни что-то, кроме этого. Был ли целибат, была ли церковь, он не
знал, ему казалось, что ничего не смерзлось, просто так полу-
чилось, он не знал, было ли хоть что-то, и ПОЯВИЛОСЬ бы,
разорви он. Всегда засыпал по воле (Уил-ай-эм!) и даты-явки
от сердца, существовало ли что-то с Больших букв, всегда бы-
ли не те дамы, не те целибаты, церкви с неправильными свеча-
ми, были ли хоть что-то, Уильям не знал, не узнал, не узнает,
только называл что-то с Большой буквы, и жил этим, вся его
жизнь высветилась неправильным алфавитом под неправиль-
ной судьбой, каждая буква выпячивалась по очереди, и нить
вела от одной к следующей, Любовь, Юность, Болезни, Цели-
бат, так и вырос целый алфавит, было ли хоть что-то, кроме
194
Нежность к мертвым
попытки домучить азбуку, часы перескакивали на «завтра», на
новые буквы, буквы были нестерпимыми, и это было неправ-
дой, потому что Уильям не умер от Любви, Юности, Болезни и
Целибата, все обмануло Уильяма так же, как всех в этой жиз-
ни, Смерть в этом алфавите тоже была обманом, Уильям засы-
пал, и винил себя, потом не винил себя, потом не вмешивался,
потом яростно сражался, разные буквы и силы сошлись в этой
монолитной судьбе разными цветами и настроениями, все лю-
ди оказались дальтониками и не различили ни единого на-
стоящего цвета, все эмоции отхлынули, остался только альфа-
бет, такие же буквы Уильяма, как и у всех других, в своей
субъективной последовательности со своими уильямскими
