ность в ту ночь, которую называют Рождеством, в лепестках
печальных роз, в наркотическом трансе, с телом, как древо
Ботхи, с глазами холодной мудрости и глазами утонувшей
женщины. Гумберт слышит крохотную Ло. Та скребется в под-
поле рассудка. Ее движения становятся шумом и яростью. Дева
Голода — это крохотная девочка с пробоиной в черепе. Она
приходит из таинственного храма, сложенного извращенной
рукой из медвежьих костей и облепленного гусеницами ярко-
желтого цвета, из нутра малодушия и хрупкости человеческого
рассудка; из сплетения жил, из метастатических болей, из ужа-
са упавшего с качелей ребенка, из судорожных кошмаров роди-
телей, потерявших первенца, из работы того, кто режет край-
нюю плоть, кто после массового обрезания заталкивает ее в
свое брюхо; «…она всегда здесь, Гумберт, стоит лишь едва при-
коснуться к двери, стоит только прижаться ухом к замочной
скважине, как она овладеет тобой, Дева, чей язык может про-
никать сквозь коридоры и замочные скважины, чья слюна вос-
певает пучинный страх, дева-рыба, плывущая повсюду, в без-
186
Нежность к мертвым
раздельной темноте, в черной пустоши, в египетской темноте;
впуская ее, Гумберт, ты позволяешь ее частям являться в мир
реально и вещественно; придет год — чудовищный рок, челове-
чество на краю циферблата — и она споет «Нью-Йорк — Нью-
Йорк», эта Дева, что одета в одежды из мужских жил, в бусы
метастаз, носит серьги ампутированных раковых клеток и гени-
талий, бесполый Мара ночных вокзалов, тень Каина и эрекция
умирающего от простатита, Дева-столетие, свернута в клубок в
самых недрах твоего и моего рассудка, и в каждом, осквернен-
ном нашими помыслами; она безгранична и питается малоду-
шием, ужасом перед переменами, она — это сила, заставляющая
рушиться четкие структуры, семейная пара, склеенная страхом
расстаться… она уже здесь, Гумберт, она всегда здесь. Для не-
которых — с самого детства…», Гумберт прислушался. Часы
медленно отбивали одиннадцать, жена накрывала на стол, все
сползались в гостиную на праздничное мясо, шел густой снег,
Гумберт прислушался, во всем этом существовала смерть, кро-
хотная Ло шла к своему отцу, миссис *** приняла форму
умершей девочки, чудовище во плоти двигалось внутри рассуд-
ка Гумберта.
Праздники всегда давили на мои нервы. Особенный их па-
фос наполнял меня грустью. Уже поддатая толпа стекалась в
гостиную, где жена Гумберта накрывала на стол, белые скатер-
ти исполнились тревогой и накрахмалились углами, их острая
отчужденность напоминала, что Рождество — это грусть, это
всегда шрамы, оставшиеся после гвоздей. Я старался оставаться
в тени и не привлекать внимание, сел за крайним столом, где-
то на улице завыл пес Гумберта, а затем замолк, видимо, уви-
дев хозяина. Брахманенок рассказывал, что сумел склеить сло-
вацкую девственницу, мужчина, который приехал с бывшей
женой и ребенком, униженно ковырял мясо с кровью, его глаза
расширялись, когда говядина испрыскивала на тарелку красные
капли, он пытался совместить ритм этих извержений с крово-
течениями своего нутра. Гумберта не было, часы подтекали к
половине, полночь обещали снежную, улицы опустели, Слова-
кия была против шумных праздников, Дева Голода текла в
небосводе, глотая яркие и блестящие звезды, мистер Бомонд в
иной широте и долготе поднял лицо к небу, чтобы небо увиде-
ло его стеклянные глаза; в 23:44 Джекоб проснулся с влажны-
ми от слез щеками, в 23:51 Гумберт дочитал последнее письмо
187
Илья Данишевский
своего психиатра и набрал полные карманы хлеба, чтобы
встретить Рождество с голубями, шумные крылья всегда за-
ставляли Ло замолчать. Видение Якоба исчезло, вновь породив
слезы. Бывшая жена Джекоба, все еще сохранившая фамилию
Блём, «синий чулок» встречала Рождество в Милане шампан-
ским и снотворными, две таблетки за раз, ее любовник медлен-
но исчезал из ее жизни и уже почти закончил забирать вещи;
от него осталась только библиография Умберто Эко, только
несколько фотографий, только зубная щетка, только несколько
рыжих волосков в раковине и на расческе. И память, что он —
яростный либертен. А еще знание, что Рождество он встречает
со своей новой любовницей, кратковременной вспышкой, гас-
нущей где-то между тремя и четырьмя по циферблату Вселен-
ной.
Несколько трагических мелочей, цветом и фактурой похо-
жих на случайности, столкнулись в одно и образовали целое.
Жена господина Гумберта в своей нелепой печали (фотография
Ло, еще одна фотография Ло, где Ло и ее папаша, а еще эта Ло
рядом с велосипедом, ох уж это мерзкое имя — Долорес, ведь
теперь госпожа Гумберт, уже после смерти Ло, купившая на
книжной распродаже мсье Набокова, знает о Ло все, ох уж эта
Долорес) часто кормит голубей, их серая стая кружится над
городом и стекается к этому дому. Небо в серых облаках. Жена
господина Гумберта умолила своего мужа надеть к Рождеству
