ствую, и когда он говорит, что искупается сам, я говорю, что
боюсь за него… не боюсь, но говорю это, будто поддерживаю на
плаву наши возможности. Понимаешь? Жизнь направлена в
прошлое. Устремлена к пониманию той минуты, когда краб…
мой отец, мой отчим (время стерло и эти различия, хотя одна-
жды, в день их свадьбы, конечно, они были мне очевидны, но
сейчас я устало не различаю этих понятий, во мне гремит от
пустоты) пытался увлечь меня подводной охотой. Острога
была красива. Солнце блестит на ее острие. И почему-то боль-
ше ничего. Но все же кромлехи, от них можно протянуть каж-
дую мысль к Ирландии, спросить чаек, поют ли они старые
песни, спросить их о Джойсе, чей портрет стоит над моей по-
стелью, как старый родственник, стоит там, чтобы кто-то вошел
в спальню и обнажил там его. Чайки. Вернемся к чайкам. Чай-
ки очерчивают, как циркуль, своими серо-стальными телами.
Окружность, за которую нет выхода. Их размашистые движе-
ния похожи на огромные мужские полости, крупные клетки
ребер, распоротые и поднятые, они похожи на стонущих мор-
ских котиков, влажные изнутри ребра.
Кромлехи Ирландии, или Шотландии, шерстяные юбки,
под которые можно проползти. Женщины Ирландии, у каждой
в глазах мысли, что именно ее Бог поцеловал в прогалинку,
устремленные до какой-то черты в будущее, а затем падающие
с обрывов. Иногда легко не опознать собственных воспомина-
ний. Их фрагменты принять за воображение. Чувствительность
ко временным промежуткам образует морщины. Женщины
Ирландии. Они отвергают трахатории. Промежутки от одного
мужчины к другому растут, расширяются, кажутся им вечно-
стью, кажутся им испытанием, Бог говорит во время пауз, Бог
замолкает во время нового шторма, можно выстраивать графи-
ки сердечной интенсивности, затем все гаснет, зеленые завих-
рения кардиограмм — это четки на утонувших запястьях. Каж-
дая пауза — повод для воспоминания. Повод расчертить глуби-
ну. Отметить на карте отмели. Изредка на дне встречается что-
то заслуживающее внимания. Такой член, что отсимметрирует
206
Нежность к мертвым
вокруг себя бытие. Какой она была до того, как вышла замуж?
До того, как упала в постель, чтобы два обратить в три? Рисую
такую женщину, которая любила настолько, что отдала мужчи-
не вовсе не развевающуюся красную широту, а собственное
имя, осталась безымянной, осклизлой, как риф, обагренный
пятнами нефти айсберг. Добровольно запертая в это и боящая-
ся отпустить, стать чем-то иным.
Женщина курит своим запястьем, обсуждая «Мухи», желая
стать мухой в клоповнике собеседника.
В воспоминании о кромлехе значимо одно. Истовые жен-
щины, лютые женщины. Не знаю, как они называются, рож-
денные из цикуты. Я знаю, что корни цикуты повторяют под
землей структуры человеческой кровеносной сетки; эти жен-
щины выползают из земли, очищают свою наготу от земли, в
их крови нет ничего, кроме яда, и они не знают об этом. Чис-
тые дочери осматривают луга. Цикута всегда растет там, где
хочет. Луга, далекие от городов. Смазанные бугры тел, Локу-
сты20 зреют в сердце ядовитой почвы. Волосы зачесаны назад, смазанные болезненностью суставы украшают пробор и фалан-
ги заложены за ухо. Укусы подобных женщин отравляют род
человеческий. Страшнее, чем все другие яды. Встреча с мужчи-
ной не завершается смертью. Яд проходит сквозь мужские
губы, оседает в его крови, вызывая потливость и странные
скопления около коленной чашечки, когда нога сгибается,
можно наблюдать, как скопление цикуты перекатывается в
слизистых полостях. Все сцеживается в яичках и передается по
наследству. Яд выкачивает возможности. Сын современности
просыпается с усталостью, устремленный в прошлое, и не зна-
ет, как его прадед встретил ядовитую деву. Замедленное убий-
ство растянуто в тысяче биографий. Усталость. Дождь. Сы-
рость кожных покровов. Иные Локусты дарят такие возможно-
сти, что после нее каждый день — страдание. Поцелуи, похожие
на героин. Возможно, каждое мое горе — это следствие перели-
вов цикуты в коленной чашечке моего деда. Никогда нельзя
быть уверенным. Никак нельзя спастись. Все несчастья, молча-
ние, все, как игра дудки, — нарастает, а затем разворачивается,
печаль, похожая на лунный лотос, источающий миазм беды.
20 Римская отравительница, услугами которой пользовались Кали-
гула и Нерон
207
Илья Данишевский
Потомки цикутных дев в столицах. Гарпии, чьи мозги форми-
руют ложные пророчества, – эти гарпии ощущают происходя-
щее с ними, как несчастье, а пророчества, как правду.
Огромный, огромный, огромный, огромный. Мужчина, как
Джекоб Блём. Однажды он отыскал Деву Голода. В пещере,
спуск в которую — это коридор, линия между смертным и нет,
он спустился, он отыскал ее, одну из тех Дев Голода старого
столетия. Она сидела в кресле посреди темноты. Он, огромный,
огромный, огромный, огромный, был шутом собственной тем-
