Что касается меня, то я бы посчитал необходимым заключить отсюда, что свидетельство, располагающееся в плоскости дискурса и полемики, всегда в некоторой степени является нечистым и как бы по сути своей неадекватным тому делу, которое оно стремится привести к победе.
Эти замечания, могущие показаться разочаровывающими, представляются мне необходимыми для того, кто стремится глубоко осознать проблему, которую сегодня выдвигает экуменическое движение.
Отец Конгар ясно обозначил его этапы после Стокгольмской конференции 1925 г. и тот прогресс, которого удалось достичь, если сравнить эту конференцию с той, что состоялась летом 1937 г. в Оксфорде. Если конференция в Стокгольме была еще пронизана оптимистическим и эволюционистским пафосом, характерным для послевоенного либерализма как следствия кризиса, распространившегося на все стороны жизни, то теперь стало ясно, что «Церковь должна не столько улучшить человека, сколько сохранить веру, чего и хотел от нее Бог». Тогда с еще большей ясностью, чем в 1925 г., было признано, что «единство нельзя ни ввести декретом, ни сотворить человеческими усилиями, но что оно явится в свое время как творение Бога». Подлинный экуменизм начинается тогда, когда принимают (и это относится не только к индивидам, но и к церковным объединениям), что другие также правы, хотя и говорят не то, что говорим мы, что они также обладают истиной, святостью, божьими дарами, хотя и не принадлежат к нашей ветви христианства. «Экуменизм наличествует тогда, — говорит один активный участник экуменического движения, — когда верят, что другой является христианином не вопреки своей конфессии, но благодаря ей». Рассматривая различные способы обоснования этой установки, отец Конгар показывает, что речь идет не о том, чтобы обосновать ее на отказе рассматривать какую-либо Церковь как настоящую, дискриминируя ее. Но речь идет о том, чтобы призвать эту Церковь — поверх конфессиональной и экклезиоло-гической истины, являющейся, впрочем, неоспоримой, — к свободной активности, открытой для новых начинаний Духа Святого, несводимых к принятым рамкам и к логике теологов. Некоторые православные, например г-н Бердяев, в силу смелости его личных взглядов не могущий рассматриваться полномочным представителем той конфессии, к которой он себя относит*, оценят необходимость различать их Церковь, которая, будучи в их глазах более истинной, чем другие, несет тем не менее, согласно их собственному признанию, характеристики человеческой ограниченности, и Церковь экуменическую. В последней должна наличествовать полнота богопознания, и она призвана осуществлять себя как в своих рамках, так и за их пределами, по ту сторону своих суще
156
ствующих в настоящее время границ. И поскольку православные христиане, разделяя убеждение в превосходстве, можно даже сказать в трансцендентном статусе своей Церкви, согласились участвовать в экуменических конференциях, постольку можно спросить, почему католическая Церковь не сочла своим долгом принять такую установку. Отец Конгар следующим образом оправдывает такой отказ: помимо того что нелегко привести в движение, находящееся пока в своем начале и наделенное множеством преград, такое значительное и сложное образование, каковым является католическая Церковь, есть еще одно обстоятельство. Оно состоит в том, что католическая Церковь может опасаться законным образом того, что в случае ее участия в экуменических встречах чувство единства, которое для нее является самым главным, ослабнет при контакте с множеством разделенных конфессий. С другой стороны, она опасается невозможности определить саму себя в ходе этих дискуссий без смягчения той полноты, которую она носит в себе, и быть вынужденной принять на себя роль части, в то время как она на самом деле есть живая тотальность, превосходящая все ее возможные словесные выражения. Наконец, если она целиком и полностью признает (сверх церковного правления) руководство Святого Духа, которое она считает, в конце концов, данным ей и от которого единственно лишь зависит конечное единение всех христиан, если она, таким образом, склонна допустить существование предела, к которому только что обращались, и тем самым существование металогической области, то она в высшей степени готова встретить риск, могущий возникнуть при уповании на волю Бога, что впереди нас и обнаруживается в будущем. Это обусловлено, как я себе представляю, не лишенным опасностей гипотетическим характером тех предположений, которые положены в основание для этого достижения будущего, и поскольку в существе католической церкви как таковой лежит внимание к тем полным творческой силы словам и обетам, которые ее образуют, к тому смыслу, который предполагает, конечно, историю, но в то же время и превосходит ее.