Понятие чести существовало у арийских народов, а у англичан и даже у немцев оно трансформировалось в теорию обязанности, которая хорошо согласовывалась с достоинством свободного воина. Очевидно, под словом «честь» и благородный гражданин империи, и лавочник эпохи Тюдоров понимали высокую обязанность оберегать свои личные интересы от посягательств сверху. И речь не шла об обязанности приносить их в жертву кому бы то ни было. Напротив, французский дворянин сознавал, что строгие правила чести заставляют его жертвовать всем ради короля: своим имуществом, своей свободой, своими близкими и даже жизнью. Для него в такой абсолютной преданности заключался идеал благородства, а поскольку он был благородного происхождения, он достойно воспринимал любые действия власти. Эта доктрина, как и все доктрины, возведенные в абсолют, конечно, не была лишена красоты и величия. Ее украшала высшая храбрость, которая, впрочем, была чем-то вроде германского налета на имперских идеях. Ее источник можно найти в семитских понятиях, и, приняв ее, французская знать вынуждена была оказаться в положении, близком к рабству.
Общественное мнение не давало ей выбора. Королевская власть, чиновники, буржуазия, народ идеалом благородного человека считали следование понятиям чести, которое они формировали; так землевладелец-воин перестал быть основой государства. Правда, он еще оставался его опорой, но все шло к тому, чтобы сделать из него только декоративный элемент.
Излишне добавлять, что если население допустило такую деградацию, значит, его кровь уже не была такой чистой, чтобы оно могло сопротивляться 3). В тех областях, где находились основные поселения франков, рыцари сопротивлялись дольше, а за Луарой, где франков не было, царила покорность. Со временем, к концу XV в., романский дух стал доминировать.
Возврат старых социальных элементов носил массовый характер. Европа перестраивалась в соответствии с новым порядком, отвечающим романскому духу.
Южная и центральная Италия находилась примерно на том же уровне, что пришедшая в упадок Ломбардия. Прежние отношения Ломбардии со Швейцарией и Галлией значительно ослабли: Швейцария больше тяготела к рейнской Германии, а южная Галлия — к срединным провинциям. Связующим звеном в данном случае служил, конечно, романский элемент, но в нем Преобладала кельтская основа. Если бы в этих обстоятельетвах сыграла роль семитизированная часть, тогда Швейцария и южная Галлия еще сильнее укрепили бы прежние связи с Италией, а не наоборот.
Вся Германия под кельтским влиянием, напротив, лучше осознала свои интересы. Романо-галльский элемент без труда сочетался со славянскими принципами. Скандинавские страны стали более внимательно присматриваться к стране, которая стремилась завязать с ними этнические отношения, лишенные германского налета. В эпоху всеобщего сближения рейнские земли потеряли свое превосходство, и это было неизбежно, потому что верх одержала галльская природа.
Повсюду проникало то грубое, что не принадлежало ни германскому, ни эллинизированному элементам. Рыцарская литература исчезла из замков на берегах Рейна: на смену ей пришли насмешливые, непристойные и гротескно тяжеловесные сочинения городской буржуазии. Население полюбило тривиальность Ганса Сакса. Эту легкую веселость мы называем сегодня «галльской», образчики такого рода в изобилии появлялись во Франции того времени, тогда же появился гигант такой литературы — Рабле.
Вся Германия соперничала с рейнскими городами в новой стадии цивилизации, знаком которой был насмешливый юмор. Саксония, Бавария, Австрия, даже Бранденбург присоединились к общему течению, между тем как на юге Франция при одобрении Англии находила все больше общего со своими северными и западными соседями, от которых она получила примерно столько же, сколько дала им.
В свою очередь Испания также оказалась в потоке всеобщей ассимиляции инстинктов, завоевывающих Запад. До сих пор эта страна оказывала влияние на своих северных соседей в том смысле, чтобы дать им возможность понять свои особые вкусы. Пока готский элемент обладал такой силой, пусть даже и внешней, иберийский полуостров поддерживал такие же отношения с Англией, как и с Францией. В XVI в., когда усилился романо-галльский элемент, королевство Фердинанда нашло лучшее взаимопонимание с южной Италией, хотя по Руссильонскому договору оно бьшо привязано и к Франции. Банальный дух северной буржуазии содержал в себе мало кельтского, поэтому с трудом приживался в Испании; однако здесь чисто семитская энергия примешивалась к местной мощи чувств, в которой не было ничего от мускульной силы германского варварства, но которая в сочетании с африканской страстью рождала великие шедевры. Несмотря на остатки самобытности было очевидно, что Испания утратила лучшую часть своих готских принципов, что во время выхода из изоляции она, как и другие страны, испытывала влияние возрождавшегося романского духа.
