Избирали-назначали какого-то делегата куда-то. Долго препирались с женой тяжело больного, будто бы хотели сделать его мнимым делегатом, но был заготовлен дублер. Проехали. Затем, по быстрому, нам поведали, что какие-то небольшие средства, несмотря ни на что и вопреки всему, у нашей организации все-таки периодически откуда-то сочатся – как миро из икон. И вот мы нужны как раз сейчас для того, чтобы проголосовать за оказание материальной помощи остро нуждающимся самородкам из глубинки и тяжело больным собратьям по цеху. Внезапно вскочил, обхватив весьма внушительный кожаный портфель, святой отец и, сообщив президиуму, что куда-то опаздывает, мягко, но энергично скрылся, делегировав свой голосок председателю. Сразу после этого нам и предложили проголосовать за небольшой (увы!) список тех бедолаг, которые совсем погибают в беспросветной безвестности. Возглавлял этот список только что ускользнувший инок. Зал был огромный, людей мало, все сели как-то не стадно, поодаль друг от друга, возгласа удивления никто не издал, но какие-то прозрачные бабочки иронического недоумения вспорхнули, видимо, едва заметно к высокому потолку сразу из нескольких углов, хотя все лица оставались загадочно непроницаемыми. Тонко чувствующая ведущая затараторила, что отец Мафусаил явно болеет, поскольку она встретила его случайно в аптеке, где он покупал очень дорогое лекарство. Приятно было смотреть на умного, добродушного и в силу прописки в Штатах, не увязшего в местных коллизиях, – поэта. Ему было смешно, но чтобы заметить это, надо было внутренне ржать самому. Жена потерявшего от инсульта дар речи трибуна сидела ко мне спиной. Выдержав небольшую паузу, наша предводительница стала бегло перечислять традиционные русские невзгоды, доведшие остальных претендентов до традиционно плачевного состояния. Никто не произнес ни слова. Все поняли в одно мгновение, для чего им пришлось тащиться сюда через удушливый газ и пробки родного города. Никто даже не переглянулся, не только не перемигнулся. Стыд пристало испытывать в индивидуальном порядке.
Так вот – стыд. Как это нормально, как это интеллигентно, как даже радостно порой – испытать стыд, не только за себя, как в этом случае, а за общечеловеческую халтуру, за ироническое попустительство, которое в особо крупных размерах может приводить к торжеству любого сорта зла.
Но восставать против таких вот невинных проделок могут только сумасшедшие или троглодиты. Зато стыд – двигатель прогресса на уровне личности каждого из нас. Стыд мучает, но и освобождает. Не надо бороться с такими убогими общественными организациями, очень сомнительно, что можно сильно улучшить их суть, а вот не вступать, не ходить «в собрание нечестивых» – ради бога! Как говорил вождь пролетариата, «прежде, чем объединяться», надо с кем-то там – решительно размежеваться. Ну невозможно сейчас порядочному человеку участвовать!
Надо только фиксировать уметь, что испытываешь ты стыд, и стыд этот, в конечном счете – за себя. Почаще надо вспоминать пионерскую комнату тем, кто знает, что это такое.
При всем бесправии, многовековом бесправии, которое царило в русских деревнях, как это ни парадоксально, но в деревне больше признаков наличия гражданского общества, чем в городе, потому что там людей мало, все друг друга знают, и человек смотрит на себя хоть в какой-то степени глазами соседей, даже если трубы горят и приходится у этих соседей, а у кого еще, украсть банку меда, чтобы продать и опохмелиться. Но даже при совке, при всей казенной нищете и десятикратной нищете деревни, в деревенском детском садике и кормили лучше и так не халтурили в отношении детишек, как в городе. А ты только попробуй, к тебе Надька придет и морду начистит в тот же день, еще и днем забежит, посмотреть, что там да как.
Но главный вывод сделан – не стоит безоглядно экстраполировать борьбу добра и зла далеко за пределы своего сердца.
Вот наш широко известный и горячо любимый всем прогрессивным человечеством Антон Павлович Чехов все надежды возлагал на просвещение. Как с ним не согласиться! Только ведь просвещение – это медленный процесс и все ему мешает.
Наш сказочный национальный герой Илья Муромец тридцать лет и три года сиднем сидел прежде, чем начать совершать подвиги. Нам очень свойственно стремиться организовать дело так, чтоб сперва отдохнуть как следует, а уж потом, если ничто не помешает… Мне кажется, что сейчас в настоящий исторический период наш народ отдыхает после своей страшной страницы, отдыхает как земля под паром. Что сейчас ни посей, разумное, доброе, вечное… – нет, не надо, пусть поспит этот прах и поразлагаются пусть токсины – под мелким дождичком, естественным путем.
Другой наш уже реальный национальный герой великий полководец Кутузов долго-долго отступал, Москву отдал Наполеону, а потом разгромил его в пух и прах. Нам еще не пора в наступление.
