— Случай действительно уникальный. Данный синдром науке не известен и подлежит детальному изучению.
— По-вашему, что могло послужить причиной?
— Кто знает. Возможно, влияние космической радиации. Или возбуждение от самого факта полёта на орбиту. Выход в открытый космос. Мозг человека — очень тонкий орган, почти не изученный. Осознание того, что космонавт — песчинка, висящая на тонкой ниточке в пустоте всей вселенной, не всем дано переварить.
— Итак, а видения?
— Галлюцинации.
— Значит, галлюцинации?
— Позвольте и мне спросить. У вас есть подтверждение его слов от остальных участников экспедиции? Экипажей прошлых лет? Астронавтов других стран?
— Нет. Мы опросили почти семьдесят человек, побывавших на международной космической станции за последние пятнадцать лет. Никто из них не слышал о голосе.
— Что ж, вы сами ответили на свой вопрос.
— Был, правда, его предшественник, Константинопольский Дмитрий.
— Ах, батя! Наслышан, наслышан! Не человек — легенда!
— Шесть экспедиций на международную космическую станцию.
— Вы знаете, что с ним случилось?
— Знаю.
— Я слышал, он живёт затворником после того, как его списали.
— Списали?
— По медицинским показаниям. Не прошёл комиссию. Всё-таки шесть полётов, девять выходов в открытый космос не проходят даром для организма. Ресурс человека небескончен.
— Напротив. Ваши сведения неверны. Комиссии он прошёл. Он ушёл сам.
— Сам?
— Об этом не говорят. Засекреченная информация. Подал в отставку.
— Что же тут секретного? Устал человек, имеет право отдохнуть. Может выступать с лекциями, помогать растить молодое поколение.
— Нет, здесь дело намного деликатнее. Нельзя допускать огласки.
— Так вам известно, где он сейчас?
— Мы не отслеживаем всех космонавтов. Это не входит в наши задачи.
— Бросьте. Вы хоть и в штатском, но меня не обманете. По долгу службы вы должны знать всё и про всех.
— Да уж, профессор. Вас не обманешь.
— Так вы знаете?
— Знаю.
— И?
— Подался в обитель.
— Обитель?
— Мужской монастырь. Где то на Среднем Урале.
— Что ж, — пожевал губами профессор. — Весьма неожиданно. Вот лишнее подтверждение того, что человеческая психика — хрупкая вещь, вроде хрустальной вазы. Стоит лишь раз пойти мельчайшей трещинке — и она уже никогда не будет прежней.
Закончив работу, Валерий развернулся, чтобы ещё разок посмотреть на Землю из открытого космоса. Она плыла под его ногами как разноцветный шар, такая громадная и прекрасная в своём величии. Сверху над головой раскинулась опрокинутая бездна, пугающая своей засасывающей чернильной пустотой, и одновременно манящая мириадами далёких созвездий.
— Жаль, что Алиса этого не видит, — подумал он, внезапно вспомнив о доме и о маленькой дочери, которая всегда с жадностью слушала его рассказы о космосе.
— Шланг, — ударил вдруг в уши незнакомый голос. — Шланг перекручен. Почти перетёрся. Может треснуть в любую секунду! Скорей возвращайся на станцию!
В последнее время приступы повторялись всё чаще. Может так проявляла себя начинающаяся шизофрения? В такие моменты всё его естество, казалось, вытеснялось совершенно другим человеком. Полный переливающегося через край сладкого предвкушения, он застывал посреди лестницы с чашкой в руке, словно наяву наблюдая блистательную развязку своего тщательно лелеемого плана. Расплываясь в улыбке, он усмехался всё шире и шире, пока нарастающее напряжение внутри не прорывалось наружу потоком нечеловеческого хохота. Сгибаясь пополам, прислоняясь щекой к отполированному зеркалу деревянных перил, он изрыгал из себя приступы утробного гоготания, как вулкан, извергающий лаву. Слеп, глух ко всему окружающему, в такие моменты он упивался своей фантазией, тем, что ему вскоре предстояло сделать, но вдруг замирал на месте и, будто очнувшись от глубокого сна, растерянно озирался вокруг в поисках какой-то опоры, за которую можно было бы зацепиться, чтобы вырвать своё измученное воспалённое сознание из плена бредовых иллюзий.
Поначалу он ещё сопротивлялся. Не смыкая глаз до самого рассвета, он лежал в кромешной тьме, уставившись невидящими глазами в потолок, и мысленно спорил сам с собой, приводя сотню доводов о нравственных устоях, о том, что задуманное — плохо. Не только плохо, но даже чудовищно, абсолютно противоестественно для человеческого существа. Однако неустанно преследовавшие его навязчивые мысли щупальцами вторгались в мозг, склизкими окончаниями присасываясь к нейронам, и вот уже, отринув все нормы морали, он вновь предвкушал, как, наконец, будет осуществлять задуманное.
