Для обыденного сознания достоверно только типичное: например, типично спотыкаться. Эльф, предупреждающий человека, что он может споткнуться, будет отнесен сразу к вымыслу, потому что это не типично, не достоверно, не правдоподобно. Но, говорит Толкин, сама наша речь состоит не только из типичного. Ее можно рассматривать как «суп», в который попадают разные ингредиенты: реальные исторические личности, сказочные существа, выразительные обороты, предположения, обобщения. В этом «супе» оказаться почетно, и поэтому нет большого различия сказать «эльф предупреждал» или «интуиция предупреждала». Понятие об интуиции – это тоже речевая фигура, которая превращает отдельные предчувствия в якобы закономерное отношение к окружающему миру. Но мы знаем, что интуицию обрести трудно, трудно отличить от суеверий, она подводит, и иногда ее голос расслышать трудно. Она хулиганит с нами не меньше, чем эльф.
Поэтому риторика волшебной сказки – это риторика событий, формирующих достоинство человека. Несомненным достоинством обладают Боги: они внимают предупреждениям, смело выходят навстречу пророчествам, могут с честью осуществить сложные задачи. Поэтому, когда в волшебной сказке действуют боги или высшие существа, она создает общее достоинство всех слушателей: мир становится осмысленным, в нем появляется то, для чего жить. Цель мироздания – это смелый выход его самого (мироздания в его стройности) на сцену истории. Боги – это тоже актеры, с помощью которых мироздание делает себя привлекательным, обращая рассказывание историй в общее социальное переживание.
Всякая риторика – театр, и Толкин разбирает вопрос, насколько мы верим происходящему, когда слушаем волшебную сказку. Человек, привыкший считать только бытовую реальность настоящей, не верит в сказку, а тормозит свое неверие, пока слушает сказочника. Но это просто опыт притворства, социальной вежливости – он понимает в глубине души, что миф и сказка социальны, но никак не соотносит миф со своими повседневными запросами и желаниями. Миф для него – не риторическая машина желаний, обобщающая желанный опыт и потому облагораживающая каждого человека, слушающего выступление искусного ритора, а всего лишь сказка из книги, на время позаимствованная со склада сказок, из «чулана» ненужных вещей. Эта вещь может быть любопытной, но она не преобразует жизнь человека. Толкин называет такое отношение к сказке «литературным верованием» – да, мы верим, что книга может поменять жизнь человека, но это всего лишь одна книга среди других книг, которые мы привыкли читать равнодушно:
Дети, конечно, способны к «литературному верованию», когда сказочник достаточно искусен, чтобы его возбудить. Такое состояние души было названо «произвольным торможением неверия». По-моему, это определение не соответствует действительности. На самом деле происходит то, что сказочник оказывается удачливым «вторичным творцом». Он создает Вторичный Мир, в который открыт доступ вашему сознанию. И то, что происходит в этом мире, в его рассказе – «правда», ибо соответствует законам этого мира. Поэтому вы ему верите, пока находитесь как бы в нем. В тот момент, когда возникает неверие, разрушаются чары: значит, магия, или, вернее, искусство не достигло цели. Тогда вы снова оказываетесь в своем «первичном» мире, извне наблюдая за тем, что происходит в отторгнутом «вторичном». Если по доброте, из вежливости или в силу обстоятельств вы остались там, ваше неверие должно быть снова заторможено или сковано, иначе смотреть и слушать было бы невыносимо. Но такое торможение неверия – всего лишь подмена настоящего, уловка; к подобным уловкам мы прибегаем, когда снисходим до игры или притворства, или когда пытаемся (с большей или меньшей охотой) найти достоинства в произведении искусства, оставившем нас равнодушными[113].
