В любом случае истинная волшебная сказка, в отличие от тех, которые под этим названием скрывают заурядную сущность, должна подаваться как правда. <…> Но раз волшебная сказка предлагает чудеса, она не терпит никаких рам и механизмов, которые бы показывали, что вся она – выдумка и обман. Конечно, сказка может оказаться настолько хороша, что вы не обратите внимания на «раму». А может быть, она будет иметь успех как удачный развлекательный сон. Таковы рассказы Льюиса Кэрролла об Алисе, вставленные в рамку сна, с переходами по законам снов. Поэтому (и не только поэтому) они не являются волшебными сказками[109].
Как филолог, Толкин хорошо знает историю фольклора разных народов. Но он говорит, что история сюжетов и связь их с бытом и ритуалами не объясняет волшебную сказку. Как эффекты риторики как зрелища, как «театра» оратора, прельщающего всех слушателей, не выведешь просто из факта античной демократии, так и содержание волшебной сказки не выведешь из знания обычаев различных народов.
Отвергая тезис немецкого филолога и окс-фордского профессора XIX века Макса Мюллера о мифологии как «болезни языка», то есть результате слишком буквального прочтения языковых метафор, как бы опухоли на теле языка, чрезмерно разыгравшегося воображения по поводу отдельных эпитетов, Толкин говорит, что миф и сказка – это, напротив, здоровая жизнь языка. Это то самое общее представление о мире как живом, осмысленном, приятном, которое и дает настоящая качественная риторика:
