В некотором роде Квинтилиан близок софистам V–IV вв., которые цель ораторского искусства видели в подготовке учащегося к практической деятельности. Искусство речи предполагает разнообразие знаний: этических, психологических, политических, физических; это искусство спорить, искусство убеждать, искусство нравиться. Чтобы научить убедительности, было два средства: диалектика (искусство рассуждать) и риторика (искусство говорить). Таким образом, их идеал — единство философии и риторики. Квинтилиан не отклоняется от этой софистической концепции риторики, но видит в риторике науку в такой же степени моральную, как и техническую: совершенный оратор должен прежде всего обладать высокими моральными достоинствами. Можно, пожалуй, сказать, что в трактате Квинтилиана эклектически соединились элементы разнородных философских теорий и научных систем. Однако этот его эклектизм был особого рода: он был не простым подражанием учению стоиков, Аристотеля или Цицерона, а критической и даже оригинальной разработкой заимствованного. Квинтилиан чужд всякого догматизма. В своей теории подражания, развитой в X книге, он отвергает категорические правила и педантическую точность в определениях и классификациях. И сам, оставаясь верным своему принципу — не следовать слепо какому-то одному образцу или одной школе (X, 2, 23), не рассматривает почерпнутые правила как абсолютные и непреложные истины, но принимает за основу, которая постоянно модифицируется. «Заключайся риторика в одном кратком правиле — ничего бы не было легче и мельче. Но многое в ней меняется в зависимости от рода дел, времени, случая, необходимости. Стало быть, для оратора главное — здравый смысл, чтобы применяться к самым разным обстоятельствам» (II, 13, 2), и дальше: «Две заботы есть у оратора в любых делах: что уместно и что полезно. Полезно же, а иногда и уместно то и дело что-нибудь менять в установленном традиционном порядке» (там же, 8). Квинтилиан не просто навлекает из традиции все самое ценное и лучшее, но считает возможным переосмыслить, переоценить заимствованное, внести свои поправки и дополнения в отдельные теоретические положения, сознавая закономерность изменений, обусловленных временем и обстоятельствами, с которыми должен сообразовываться здравый ум (VII, 1, 2–31).
Квинтилиан изучил (конечно, нередко лишь из вторых рук) бесчисленное множество авторитетов, начиная с Эмпедокла и кончая Плинием Старшим и его современниками. Излагая теории своих предшественников, он в спорных местах сопоставляет их взгляды и мнения, а иногда высказывает и свою точку зрения на исследуемый предмет: «Ведь я не предан никакой школе, не проникнут, так сказать, никаким благоговением. Мне хотелось только предоставить читателям выбирать, что они пожелают из многих мнений, собранных в одном сочинении» (III, 1, 22). И ему нельзя отказать в определенной доле самостоятельности в подходе к теории ораторского искусства. В своих классификациях он ищет связей с практической деятельностью адвоката, и в частности со своей собственной, с человеческими чувствами и потребностями, оживляет свои наблюдения сравнениями, взятыми из разных областей науки, культуры, быта. Преподаватель риторики, он стремится приспособить свои замечания к современным читателям, к тенденциям своего времени.
Многое заимствуя из риторических сочинений Цицерона, Квинтилиан не ограничивается бездумным подражанием. Например, в разделе о расположении (IX, 4, 2) он говорит: «Во многом я буду следовать Цицерону», — но дальше добавляет: «может быть, и отступлю в чем-то от его мнения». И действительно, он отваживается иной раз не согласиться с ним (VII, 3, 8), стремясь внести что-то свое в развитие теории ораторского искусства; ведь «если не прибавлять ничего к тому, что было прежде, можно ли надеяться увидеть совершенного оратора?» (IX, 2, 7–8; ср. «Брут», 71).