Действительно, в изложении тонкостей и деталей риторической техники Квинтилиан более тщателен и педантичен, чем Цицерон, критикующий систему риторического образования за отсутствие в ней философской основы и за малую связь с жизненным опытом.
Даже по принципу подачи материала Квинтилиан отличается от Цицерона, который для своего сочинения «Об ораторе» выбрал не традиционную форму риторического руководства, а форму философского диалога. Структура квинтилиановского трактата обеспечена традиционным пятичастным делением ораторского искусства: III–VI книги излагают inventio, VII — dispositio, VIII–XI — elocutio, XI, 2 — memoria, XI, 3 — pronuntiatio. Подробно и последовательно рассматриваются эти части создания речи. Так, например, материал для inventio организуется под заголовками: exordium (введение), narratio (повествование), propositio (обрисовка главной темы), partitio (план речи) — в IV книге, probatio (истолкование фактов), включая refutatio (опровержение доводов обвинителя) — в V книге, peroratio (заключение) — в VI, 1.
Таким образом, в полный курс риторики (книги III–IX) входят: учение о подборе материала и его распределении, о составлении доказательств, о логических основах речи и ее украшениях. В целом весь трактат построен по принципу эллинистической поэтики: ораторское искусство, художник, произведение (ars, artifex, opus). Первое рассматривается в книгах III–XI, второе — в книге XII, 1–9, третье — в XII, 10. «Искусство» — это то, что должно быть постигнуто обучением, т. е. наука хорошо говорить; «художник» — тот, кто постиг это искусство, т. е. оратор, чье совершенство в том, чтобы хорошо говорить. «Произведение» — то, что производится художником, т. е. хорошая речь» (II, 14, 5).
Значительно подробнее, чем Цицерон, разрабатывает Квинтилиан раздел о манере поведения оратора перед слушателями. Он излагает теорию жеста, мимики, осанки, правила движений плеч, рук и головы, постановки дыхания и голоса, подчеркивает важность звучания голоса, его высоты, напряженности, интонации, уделяет внимание даже виду и деталям одежды оратора (XI, 3, 1–184).
Чаще, чем Цицерон, Квинтилиан обращается к произведениям графического и пластического искусства, которые ценит с прагматической точки зрения, считая их полезными для изучения нравственной философии и риторики. Он делает интересные сопоставления истории развития и совершенствования скульптуры и живописи с историей ораторского искусства, сравнивает деятелей красноречия с ваятелями и художниками, например Лелиев, Сципионов, Катонов, Гракхов с Полигнотами и Каллонами (XII, 10, 3–10). Если Цицерон не судит упоминаемых им деятелей искусства, признавая свою некомпетентность в этой области, то Квинтилиан пытается высказать свое суждение о них, руководствуясь несколькими общими принципами, и главным из них — принципом «золотой середины»; в музыке, он, например, не одобряет размягчающих мелодий, слушание которых не рождает здоровых мыслей, и хочет, чтобы музыка, скромная и мужественная, возбуждала благородные чувства.
Можно отметить ряд других различий между Квинтилианом и Цицероном: Цицерон восхищается, например, всем римским, Квинтилиан оглядывается назад, восхищаясь достижениями прошлого поколения; выше всего он ценит Цицерона и писателей августовской эпохи: Ливия и Саллюстия в истории, Вергилия в эпосе, Вария в трагедии, Горация в сатире и лирике. И этот его выбор становится прочной традицией в системе обучения риторических школ. По-разному оценивают Квинтилиан и Цицерон греческих трагиков. Не идентичны их списки аттических ораторов, изучение которых считалось достаточной тренировкой в риторике[120].
Разнятся мнения Цицерона и Квинтилиана и в вопросе о прогрессе ораторского искусства. Цицерон в своей истории красноречия рисует картину постепенного плавного развития ораторского искусства на его пути к совершенствованию, также как искусства скульптуры и живописи. Лучшее он видит впереди, ибо «только что возникшее не может быть совершенным» («Брут», 70–72, 26–35). Квинтилиан, безусловно, поддерживает эту концепцию общего развития ораторского искусства. Однако у него гораздо отчетливее выражена концепция расцвета, упадка и возрождения красноречия. Высший расцвет его относится ко времени Цицерона, и он стремится, в противовес модному новому красноречию, восстановить старый, цицероновский идеал. «В неизменном последствии грядущих времен, что найдется совершеннее того, что уже было?» — вопрошает он (XII, 1, 21).