Тацит не дает в своем труде никаких частных предписаний по технике ораторского искусства, не предлагает никакого варианта по его теории, не делает никакого конечного заключения. Его цель иная и состоит в том, чтобы рассмотреть, «в чем причины этого разительного различия между былым и нынешним красноречием» (гл. 15). Совсем не случайно он начинает сочинение с вопроса: «почему предшествующие столетия отличались таким обилием одаренных и знаменитых ораторов, а наш, покинутый ими и лишенный красноречия век едва сохраняет самое слово оратор?» (гл. 1 — cur… nostra potissimum aetas deserta et laude eloquentiae orbata vix nomen ipsum oratoris retineat?; далее, в гл. 24 и 27, эта тема снова называется). С первых же слов своего сочинения Тацит подчеркивает, что оратором называют только тех, кто жил в древности; «тогда как наши умеющие хорошо говорить современники именуются нами судебными стряпчими, защитниками, правозаступниками и как угодно, но только не ораторами» (horum autem temporum diserti causidici et advocati et patroni et quidvis potius quam oratores vocantur).
Собственное обсуждение темы начинается с главы 15. Только с появлением Мессалы спор переходит к оценке древнего ораторского искусства и дальше переводится на политический аспект — рассматриваются отношения красноречия с политическими институциями. Первая же часть дискуссии, об истинной ценности красноречия в соотношении его с поэзией, служит как бы вступлением к основной части, она предваряет ее, приближает к ней, внутренне и композиционно с ней связанная. Этот вопрос об относительной ценности поэзии и ораторского искусства был предметом обсуждения и среди ранних авторов; Тацит не мог обойти его при обсуждении вопроса об упадке красноречия. Это ему нужно было и для обоснования своего перехода от ораторской деятельности к другому литературному жанру — историографии.
Тацит писал свой «Диалог» в традиционной форме, которой придерживался и Цицерон в своих ораторских и философских сочинениях. В искусстве диалога исследователи ставят его вровень с Цицероном, отмечают формальное сходство «Диалога об ораторах» с цицероновским трактатом «Об ораторе», прослеживают реминисценции из сочинений Цицерона[143]. Сходство отмечается, например, в способе построения диалога: спор начинается в обоих сочинениях двумя знаменитыми ораторами, близкими автору, с приходом третьего он разгорается, все сочинение делится на три части с различной топикой и др. Возможно, Тацит и следовал Цицерону, но скорей всего он использовал диалогическую форму для усиления драматического эффекта сочинения.
А. Мишель в своей монографии о Таците[144] утверждает, что Тацит следовал не только форме, но и духу Цицерона, движению его мысли. В развернутом сопоставлении взглядов того и другого он раскрывает ряд соответствий. Цицерон размышлял о природе ораторского искусства в Риме, о качествах истинного оратора, вводя в действие исторические персонажи и опираясь на их авторитет. У Тацита также персонажи не вымышленны, и, как в «Бруте», прослеживается эволюция римского ораторского искусства. Цицерон в своем диалоге «Об ораторе» сопоставляет мнения, которые, дополняя друг друга, являются идеалом. Этот идеал ищут и Антоний и Красс. У Тацита метод поиска схож с цицероновским: в сопоставлении различных мнений он ищет, в манере академиков, элементы для наиболее вероятной теории и предоставляет читателю самому выявить ее. Намерение его четко выражено в обращении к Юсту Фабию: «воспроизвести со всеми подробностями, с теми же обоснованиями и сохраняя последовательность этого спора, все, что слышал и что было так тонко продумано и так веско высказано столь замечательными мужами, когда каждый из них в соответствии со своими душевными склонностями и особенностями ума выдвигал противоположные объяснения» (гл. 1). Как и Цицерон, Тацит выбрал для своего сочинения исторически точное время — шестой год правления Веспасиана. Он описывает тот же самый идеал красноречия, его полезность, достоинство, славу в Риме, империи и во всем мире, отличаясь от Цицерона лишь в нюансах и в конечном выводе. Тацит ставит ту же проблему, что и Цицерон: каким образом sapientia должна находить свое выражение в actio, хотя решает ее совсем иначе.
Исследователи отмечают даже речевую схожесть героев «Диалога об ораторах» и «Об ораторе»: в Мессале находят черты сходства с Крассом, в Апре — с Антонием[145]. В то же время речь Апра составлена в манере речи Красса: похвала красноречию, например, выражена серией риторических вопросов (гл. 7; ср. «Об ораторе», I, 8, 31). Есть сходство и в содержании их речей: например, Апр, говоря о красноречии как об оружии оборонительном и наступательном, повторяет формулу Красса (гл 5; ср. «Об ораторе», I, 8, 32).