Многие положения и суждения Цицерона отличают непоследовательность и противоречивость. Он не жалеет слов на критику риторов и их схоластики (там же, II, 77 сл., 139, 323; III, 54, 70, 121), однако находит нужным в собственных технических работах («О подборе материала», «Подразделения риторики», «Топика») педантично изложить школьную доктрину. Та же самая доктрина, но поданная уже не систематически и в изящной литературной оболочке, с явной попыткой избежать технических терминов содержится и в трактате «Об ораторе». Он постоянно критикует греков, однако использует их теоретическую классификацию.
Цицерон уделял особое внимание использованию юмора в ораторской практике[42]. Он вообще очень высоко ставил свое остроумие и чрезвычайно гордился умением применять его на ораторской трибуне. В диалоге «Об ораторе» он дает подробную разработку вопроса об использовании юмора в красноречии (II, 216–289). Очень возможно, что Цицерон был первым теоретиком риторики, включившим обстоятельную трактовку этого вопроса в общую работу по риторике. Однако, излагая свою теорию юмора в красноречии, он не мог пройти мимо сочинений греков на эту тему.
Использованием юмора в красноречии занимались перипатетики, которые должны были разработать и его классификацию. Существовала работа Феофраста «Πерι γελοτον» («О смешном»). Проблемы комического были в центре внимания самого известного сочинения Феофраста — его «Характеров». К тому же именно в цицероновское время, т. е. в середине I в. до н. э., на Родосе, где Цицерон совершенствовал свое ораторское образование, оживилась деятельность перипатетиков. Теорию смешного излагает в трактате Юлий Цезарь Страбон, оратор, известный в истории римского красноречия своим остроумием («Брут», 177). Он начинает речь о юморе со ссылки на греков и весьма неуважительной: «Однажды мне случилось познакомиться с некоторыми греческими книгами под заглавием «О смешном». Я понадеялся чему-нибудь по ним научиться. И я нашел там немало забавных и шутливых греческих словечек… Однако те, кто пытался подвести под это остроумие какие-то научные основы, сами оказались настолько неостроумны, что впору было смеяться над их тупостью» («Об ораторе», II, 217). Одно из самых характерных цицероновских противоречий: основываться и, конечно, вполне осознанно на том, что создано греками, исходить из того, чего они достигли, не переставая в то же время ронять колкости в адрес якобы незадачливых греческих теоретиков.
Декларируя критическое отношение к школьной схоластике, к педантизму риторических учебников и, действительно, стараясь избежать в этом диалоге обычной схемы в изложении риторической теории, Цицерон вопрос о юморе преподносит здесь в манере, близкой к манере учебника (там же, II, 218): «Остроумие, как известно, бывает двух родов: или равномерно разлитое по всей речи, или едкое и броское. Так вот первое древние называли шутливостью, а второе — острословием». И далее в таком же духе (там же, II, 235): «Предмет мой разделяется на пять вопросов: во-первых, что такое смех; во-вторых, откуда он возникает; в-третьих, желательно ли для оратора вызывать смех; в-четвертых, в какой степени; в-пятых, какие существуют роды смешного». Родов же остроумия, по Цицерону, два: один обыгрывает предметы, другой слова (там же, II, 240). Комизм предметов, в свою очередь, бывает, по его словам, двух видов (там же, И, 243) и т. д. и т. п. Вся эта классификация, нередко сбивчивая, иллюстрируется любопытными примерами из истории римского ораторского искусства и попутным практическим комментарием Цицерона, сильно украшающим теорию. Терминология юмора у Цицерона также не отличается устойчивостью. Цицерон пытается уложить теорию юмора в рамки предмета, входящего в ораторское обучение, однако сам он убежден, что юмор — свойство природное и ему научить нельзя (там же, II, 217). Один же из главных его советов оратору, пользующемуся юмором, — это соблюдение чувства меры и принципа уместности.
Примеры цицероновской непоследовательности и компромиссов в затеваемых спорах можно продолжить. Так, например, устами одного из участников диалога — юриста Сцеволы Цицерон устраивает диспут о пользе красноречия для государства (там же, I, 33–44). Сцевола утверждает, что главную пользу государству принесли благоразумие и храбрость, а также наука. Красноречие же, как, например, в случае с Гракхами, принесло государству только вред (там же, I, 38). Цицерон здесь, как и в других случаях, уходит от решения вопроса, и слова Сцеволы повисают в воздухе. Цицерона можно упрекнуть в отсутствии глубины, непоследовательности или противоречиях, когда он решает какую-нибудь философскую проблему, сталкивает красноречие и философию или дискутирует о пользе красноречия для государства и о том, что дает философия оратору, но литературный блеск и темперамент, с каким Цицерон преподносит свои идеи, усиливают их достоинства и затушевывают недостатки.