— В Фесе уже прослышали о том, что указ католических королей не разрешает евреям брать с собой денег и ценностей, — говорил Абдуррахман, поглаживая шелковистую черную с проседью бороду. Алонсо показалось, что, искренне сочувствуя слушателям, он в то же время наслаждается тем, что находится в центре их внимания. Его арабский отличался от гранадского, но не настолько, как египетский или дамасский, и понимать его было легко. — Вот по городу и прошел слух, что некоторые из евреев обязательно попытаются как-то спрятать и провезти с собой драгоценности.
— Как же это возможно? — удивился Леви-Исхак, муж Дины. — Ведь людей перед погрузкой на корабль тщательно проверяют.
— Можно проглотить драгоценный камень, и тогда проверка его не обнаружит.
Присутствующие встретили эту идею возгласом изумления.
— Кто же на такое пойдет? — не поверил старый Муса. — Так можно и жизни лишиться!
— Да, риск есть, — важно кивнул Абдуррахман. — Но ведь уезжают тысячи и тысячи людей. Среди такого количества всегда найдется кто-нибудь, кто готов рискнуть. К тому же приехать в чужую страну, не имея никаких средств, никакого имущества, никакой родни, — некоторым покажется, что это еще больший риск, разве нет?
Никто не ответил, лишь Дина уткнулась в плечо Леви-Исхака, а тот ей шептал что-то успокоительное. Ханна взяла у нее младенца и вышла из комнаты, забрав с собой двоих детей Рафаэля.
— К чему я это говорю, — продолжал рассказчик. — В последние дни в Марокко участились случаи нападения на евреев из Кастилии. Самое ужасное, что, поскольку брать у них было нечего, нападавшие вспарывали им животы. Искали спрятанные в желудке драгоценности…
Он выдержал паузу, сокрушенно качая головой. Дина, всхлипывая, выбежала из комнаты.
— Будем уповать на Господа, Бога Израиля, — произнес Рафаэль, решительно вставая с места и давая тем самым понять, что беседа окончена. — Не важно, как давно здесь живут евреи. Это не наша страна. Негоже нам рыдать, уходя отсюда! На все воля Господа. Евреи плачут, только покидая Иерусалим…
Когда все разошлись, он отвел Алонсо в закрытую лавку.
— Почему бы вам не креститься и не положить конец всем этим мучениям? — Алонсо долго колебался, прежде чем задать этот вопрос. Он понимал, что может обидеть друга, но не мог не предпринять попытки, пусть даже обреченной на неудачу, спасти Рафаэля и его семью от изгнания. — Ты только не принимай это как упрек. Я действительно пытаюсь понять, почему огромная масса людей готова пойти на такие лишения, на смертельный риск, подвергая опасности и себя, и близких, лишь бы не принять, пусть хотя бы для вида, чужую веру. Ведь многие другие, как среди мусульман, так и среди евреев, все же крестятся.
Рафаэль вздохнул, подумал, сжав губы. Затем посмотрел прямо в лицо Алонсо:
— То есть ты предлагаешь нам поступить так, как ты?
— Я не предлагаю. Я спрашиваю, почему вы даже не рассматриваете такой возможности.
— А ты смог бы креститься, если бы по-настоящему верил в истинность ислама?
— Думаю, в этом случае мне было бы труднее, но если бы опасность угрожала моей жизни, то, пожалуй, я бы все равно крестился. Разве Богу нужно, чтобы мы служили ему мертвыми, а не живыми?
— Алонсо, что ты чувствовал, когда сделал это? — спросил Рафаэль. — Признаться, ты очень меня удивил! При всей твоей образованности, начитанности, при всем твоем знакомстве с идеями христиан и язычников, я все же не ожидал, что ты так поступишь. Когда-то твое мусульманство казалось мне искренним.
Алонсо задумался.
— Я почувствовал облегчение, — сказал он после паузы, — от того, что не надо больше притворяться, отбивая вместе со всеми поклоны в мечети, и досаду от того, что теперь придется притворяться, отбивая вместе со всеми поклоны в церкви.
— То есть ты думал только о поведении людей и о том, что они о тебе подумают. А о Боге ты думал?
— Мне кажется, я все время думаю о Боге, Рафаэль. Но ты все задаешь вопросы, а на мой так и не ответил.
— Видишь ли, друг мой, — Рафаэль поправил каштановую прядь, выбившуюся из-под небольшой шапочки на макушке, — я на самом деле, а не притворно верю, что Господь избрал наш народ для служения Ему и велел нам выполнять Его заповеди. И что Он, да будет благословенно Его имя, не желает, чтобы я, гранадский еврей Рафаэль бен Моше, даже для видимости исполнял заповеди чужих учений. — Рафаэль произносил отдельные слова с таким нажимом, что казалось, он делал это с заглавной буквы, хотя в его родных языках — арабском и древнееврейском — таковых букв не существовало.
— А как ты узнал об этом избранничестве и о том, чего хочет Бог?
— От пророка его Моисея, который говорил с Господом и слышал все это от Него.
Алонсо понимал, что Рафаэль по-своему прав. Если он во все это верит, как может он принять какую-либо иную точку зрения?