Орбинавты полностью

У саламанкского идальго перехватило дух. Ведь это же произошло на самом деле! Так ли уж важно, что другие об этом не помнят?! Он ведь это сделал! Это вовсе не привиделось ему в приступе безумия, как он сам себе внушил. В конце концов, будь Мануэль сумасшедшим, это давно проявилось бы еще в чем-нибудь.

Почему же он так испугался собственного дара, что гнал от себя воспоминание и в конце концов действительно забыл о случившемся?

Да потому что с детства знал, что колдовство связано с дьяволом! Что за это можно попасть на костер!

Но ведь он, Мануэль де Фуэнтес, не заключал союза с дьяволом! Уж это-то он знал наверняка. Скорее его заключили те, кто сжигали людей живьем. Да и что дурного было в спасении христианского рыцаря от руки сарацина?

Может быть, то, что из-за этого погиб мусульманин?

Нет, эта мысль была неверной. Не Мануэль де Фуэнтес придумал войны в этом мире! Кто-то в поединке должен был погибнуть. И Мануэль помог своему, а не чужому. Он сделал это не потому, что одна сторона в войне несла справедливость и истину, а другая была злодейской и сатанинской. И христиане, и мавры — просто люди со всем их причудливым переплетением светлых и темных качеств.

Мануэль поступил таким образом просто потому, что на войне, если уж не удалось ее избежать, надо помогать своим.

Так или иначе, но здесь, на Эспаньоле, в данный момент не было инквизиции, которая могла обвинить Мануэля в ереси или ворожбе. Здесь не было костров аутодафе. Не было альгвасилов и доминиканцев.

Здесь был колючий кустарник. Был нарастающий ветер, обещавший перерасти в очередной ураган. Были затягивающие небо тучи, взбухшие от желания излиться на землю. Были испуганные крики неизвестных европейцам птиц. Был непрекращающийся пожар в плече. Был страх умереть от яда. Было страстное желание избежать расправы со стороны кровожадных карибов, даже если на самом деле они и не карибы.

— Вот сейчас я и узнаю, привиделось мне все тогда под Гранадой или нет, — прошептал Мануэль. Закрыв глаза, он представил себе, как все происходило и как могло произойти.

У него возникло странное ощущение, словно через его сознание проходит нечто необъяснимое и бесконечное, какая-то всеохватная связующая ткань, в которую вплетены все судьбы и события — и те, что были, и те, что могли быть. Мануэль видел, как все произошло бы, если бы он, выскочив из своего укрытия за валуном, побежал слева от кактусовых зарослей, а не справа. Как бы он двигался, в какой участок леса попал бы, где бы в это время находились трое преследователей.

Множество возможностей возникало практически на каждом шагу, это было не два сценария, это были следующие друг за другом пучки сценариев. Они переплетались друг с другом, и отслеживать один конкретный среди них было одновременно и мучительно, и восхитительно. В одних сюжетах присутствовала боль в плече, в других — смертельная тоска, в третьих — отсутствие боли и ощущение полной безопасности.

И рядом со всем этим пребывала уверенность в том, что необходимо торопиться, что по мере того, как тот момент первого выбора — пойти справа или слева от кактусов — удаляется в прошлое, вариантов становится все больше, а способности ухватиться за какой-то один из них и распутать его, чтобы он сбылся, — все меньше.

«Возможностей становится больше, а возможности — меньше!» — пришла в голову парадоксальная мысль.

Мануэль поспешно зацепился за один из вариантов развития событий. Для этого ему пришлось совершить усилие, но объяснить словами, в чем это усилие состоит, он бы не сумел. Мириады крошечных подробностей стали заполнять его сознание, угрожая затопить его. Однако Мануэлю как-то удалось удержать внимание на выбранном рисунке в ткани бытия…

…Только бы добраться до крупного серого камня, расположенного примерно на полпути до кустарника!

Это ему удалось. Пытаясь отдышаться, Мануэль осторожно выглянул из-за валуна. На вершине холмов все еще двигались люди, но ниже, между соснами, никого не было видно.

На пути к заветной цели, прямо за валуном, росли кактусы в человеческий рост. Бежать к кустарнику можно было либо справа от них, либо слева. На раздумья времени не было, и Мануэль, не полагаясь на сей раз на удачу, бросился вперед, обогнув заросли слева…

…Мануэль открыл глаза и задохнулся от восторга. Он находился за кустарником, но не там, где в первый раз.

Стрелы в плече не было!

Раны не было!

Пульсирующей боли не было!

Карибского яда в теле не было!

Если не считать небольшого головокружения после круговерти событий, которые пронеслись только что в его сознании, Мануэль не испытывал никакого неудобства.

Итак, он действительно умеет менять реальность!

Или, может быть, это дано всякому, но люди просто об этом не подозревают? Нет, вряд ли. Подобная способность, будь она всеобщей, не осталась бы тайной для всего человечества с древнейших времен. О ней писали бы греческие трагики и римские поэты, а нынешние флорентийские скульпторы ваяли бы волшебников, плывущих по ткани бытия.