— Это неизвестная прежде земля. Сей факт неопровержимо доказан в вычислениях и исследованиях, проделанных Америго Веспуччи, которого упомянул дон Хуан. — Защитник индейцев излагал факты так, словно читал открытую книгу. Остальные с невольным уважением смотрели на молодого правоведа. — В своих дневниках, изданных в тысяча пятьсот пятом году, а также в донесениях короне Веспуччи призывал назвать этот материк Новым Светом и перестать пользоваться названием «Индии», или Западная Индия. Год назад некий лотарингский издатель по имени Мартин Вальдзеемюллер выпустил книгу о путешествиях Веспуччи, в которой предложил назвать новую землю в честь самого путешественника. Взяв за основу латинскую форму его имени — Americus, — он образовал название Америка.
— Это очень несправедливо по отношению к адмиралу, — с горечью произнес Фуэнтес. — Он добивался возможности отправиться в поисках западного пути в Азию в течение многих лет, несмотря на противодействие и насмешки. Если бы не он, европейцы могли бы еще несколько столетий не ведать о существовании целого материка. Эту землю по справедливости следовало бы назвать в честь Колона. Например, Колумбией. Кажется, его имя на латыни — Колумбус?
— Может быть, вы и правы, но тут уже ничего не изменишь, — не стал спорить дон Хуан. Собеседник нравился ему своим стремлением к справедливости. Настоящий идальго всегда останется таким, даже если проживет шестнадцать лет среди дикарей!
— Что же касается подлинной Индии, — вмешался вдруг Оливарес, видимо, желавший показать, что разбирается в этих событиях не хуже, чем его вечный оппонент Лас Касас, — то ее нашли португальцы. Их мореплаватель Васко да Гама в девяносто седьмом году обошел всю Африку с юга, а в январе следующего года достиг индийского порта Каликут. Там португальцы закупили пряностей и отправились в обратный путь. На родине их встретили как настоящих героев. Кто контролирует торговлю пряностями, тот и гребет золото.
— Пряности по-прежнему продают по цене золота? — поинтересовался Фуэнтес.
— Да, фунт за фунт, — ответил за Оливареса Барбоса. — Португальцам, как всегда, повезло больше, чем нам.
— Вот тогда-то их высочества и поняли, что Колон нашел вовсе не Индию, — подытожил Понсе де Леон, недовольный тем, что его спутники слишком часто вмешиваются в разговор. — Жители Каликута даже отдаленно не напоминают наших с вами индейцев. Они, конечно, язычники, но отнюдь не дикари.
— Почему кастильский трон унаследовала именно донья Хуана? — спросил дон Мануэль. — И когда умерла донья Исабель?
— В тысяча пятьсот пятом, — сказал Понсе де Леон. — Старший инфант Хуан Астурийский неожиданно скончался еще в тысяча четыреста девяносто седьмом. На следующий год умерла во время родов вторая по старшинству среди наследников престола, принцесса Исабель Астурийская. Ее сын Мигель какое-то время был наследником сразу трех корон — кастильской, арагонской и португальской. Но Господь прибрал его, когда ему было три года. Поэтому к моменту кончины королевы наследницей оказалась Хуана.
— Какова же сейчас ситуация в Кастилии? — Вопрос Фуэнтеса носил очень общий характер, однако ответ на него прозвучал вполне конкретный.
— Страна на грани безвластия и беззакония! — коротко ответил Понсе де Леон и умолк. Ему не хотелось говорить на эту тему.
— Видите ли, дон Мануэль, — пояснил Лас Касас, — когда Хуана стала править страной, ее муж Филипп Бургундский по прозвищу Красивый объявил себя регентом. Это очень не понравилось отцу королевы, дону Фернандо Арагонскому. Злые языки поговаривают, что он как-то причастен к тому, что случилось впоследствии. Я этого не знаю, наговаривать не буду. Так или иначе, но два года назад Филипп Бургундский неожиданно умер в расцвете лет. И с тех пор безутешная королева не может смириться с утратой горячо любимого супруга. Она не разрешает его похоронить и повсюду возит с собой гроб покойного. Поговаривают, что время от времени она его даже открывает, чтобы еще раз взглянуть на мужа. Кортесу[66] пришлось призвать из Арагона ее отца, чтобы он в качестве регента навел порядок в стране. Что из этого выйдет, никто не знает[67].
Понсе де Леон, отвечая на вопросы Фуэнтеса, рассказал также об изгнании в 1502 году из Кастилии и Арагона всех мавров, не согласных немедленно перейти в христианство. Это произошло через десять лет после такого же изгнания евреев по указу все тех же католических монархов.
Затем, решив, что он уже в достаточной степени удовлетворил любопытство знахаря-идальго, дон Хуан задал интересующий его вопрос:
— Итак, дон Мануэль, вы утверждаете, что с индейским правителем этого острова можно и целесообразно заключить мир?
— Я почти уверен в том, что мои знакомые из числа правителей местных селений смогут убедить его в этом, — ответил Фуэнтес. — На Сан-Хуане можно будет избежать кровавых беспорядков и столкновений. Думаю, что и христианизация острова пройдет весьма спокойно, если ей будет способствовать верховный касик Агуэйбана.
