Орда встречного ветра полностью

— Скоро будем в Струйветре! Мягкую посадку не обещаю! Нас сильно сносит.

¬ Мне нравилось в Панцире. Мне там с первого дня было хорошо. Он находился в аркозовом монолите ржаво-коричневого цвета, тверже, чем башка Голгота, в самом русле ветровой реки, и одно это уже заслуживало уважения. Если смотреть с башни, то выглядел он как останки землеройной черепахи. Вблизи эта продолговатая масса в уровень с земным слоем походила на нечто совершенно выпавшее из времени. Песок, абразия, шлифовка, — весь блок окислился из светло-серого в красный, но продолжал стоять. Это было единственное, что уцелело в этой рытвине.

Один из раклеров открыл засыпанный песком люк с задней стороны монолита и спустил деревянную лестницу. Затем открыл второй люк, на этот раз с охраной. Протащил нас по куче галерей: половина без света, часть в завалах. И мы оказались под блоком, прямо в Панцире, точь-в-точь как в первый раз.

Попав туда снова, я сразу подумал: Тальвег, ты тут как дома! Мне нравилось место, нравились люди, которые сюда стекались, пили, горланили. Все внутри было сделано из необработанного чистого камня: пол, стены, потолок, столы и лавки. Вплоть до ручек ножей, до тяжеленных кувшинов, налитых до краев пивом из проросшего ячменя, в которое могли бы добавить и хмеля — но такого добра в их решето с башен не падало.

Панцирь был одновременно и местным трактиром для раклеров, и городской площадью. Он находился на перекрестке большинства основных галерей, прорубленных под руслом Струйветра. Куда бы ты ни шел: спать, выйти на поверхность, взять или убрать кирки и сита, как ни крути, а все равно пройдешь через Панцирь. Это была разменная точка, перекресток дорог, место, где затевались все дела. Тут устраивались праздники, тут же Ганза собирала своих людей, здесь узнавались и отсюда разносились слухи. Трактир был сто метров в длину и тридцать в ширину, а потолок кое-где поднимался метра на четыре, не больше. Штук двадцать галерей пронизывали стены то там, то тут. Так что зал хорошенько продувался, иначе б духотища стояла страшная.

Атмосфера в этот раз была еще горячее, чем после подвига Голгота. В воздухе витал, как и полагалось, дух после драки: крутом были крики, смех, каждый старался перекричать другого, «ты видел, как я его…», «ну, я его тогда схватил…», «я как увидел, что он на нас бежит…». Они были горды, они были чертовски рады, что закатили Верховникам такое месиво, да еще и отделались почти без раненых и из облавы вырвались не слишком покалеченные. Они знали, чем обязаны Эргу, тот и глотка пива сделать не мог так, чтоб его по плечу не хлопнули да не спросили в сотый раз, как он расправился с акробатами, с эоликоп-

тером, как ушел от стрел арбалетов. И тогда он вставал, брал того, кому было интереснее остальных, делал ему подсечку ногой, подхватывал, перекидывал через плечо и целехоньким ставил на место. Он снова и снова показывал в замедленном темпе свои приемы: выпады, парирование, перегруппировку, секретные удары. Раклеры были в восторге. И еще его, конечно, просили рассказать о боях. Самый сложный, самый быстрый, самый опасный… И он рассказывал про Силена, про Дубильщика, всякий раз упоминал про Тэ Джеркка, объяснял, кто такой мастер молнии, что бы сделал мастер молнии на его месте, и почему тот оставался скромным.

Как и остальным ордийцам, мне были рады за каждым столом: меня легко узнавали по моей бороде, моему телосложению и молотку наперевес. Мы все были нарасхват, так что трудно было поговорить между собой, обсудить случившееся. Но мы не могли на них за это сердиться. От них исходил такой энтузиазм, такая искренняя дружеская теплота. Для них мы были сделаны из того же камня, занимались тем же делом, хоть мы и представлялись им элитой контра, превосходными атлетами, недостижимыми примерами. «Я, когда увидел Голгота, — сказал мне один старик, — понял, что никогда и не умел контровать по-настоящему». А среди них все же были отличные зачатки фаркопщиков. Кое-кто даже спрашивал, как попасть в Орду. И Голгот присмотрел парочку новеньких в фаркоп.

— Не сочтите за неуважение, князь, но пощады вы от них не получите! Экзарх ни за что не согласится уступить вашему Голготу!

— Но он же все-таки не может удерживать Орду в Альтиччио без согласия Совета Ордана! А мы можем надеяться, что Совет будет на нашей стороне, не так ли? Мы все же его Орда, насколько я знаю! Они же сами нас и

готовили, чтобы мы дошли до конца, — с обидой сказал сокольник.

— Экзарха, конечно, назначает Ордан, но на самом деле он не особо перед ним отчитывается в своих делах! Он волен делать что захочет в своем городе. И он не стесняется злоупотреблять своими прерогативами.

— Можно представить себе и более мрачный вариант, — углубился в вопрос Пьетро. — Экзарх действует по указу Совета Ордана или, по меньшей мере, — постараемся быть оптимистами, — какой-нибудь его фаланги, неофициальной и немногочисленной, что орудует изнутри Совета. И что он как раз и получил приказ удержать нас в Альтиччио…