— Ты не прав, Голгот. В фареоле хранятся самые подробные карты Дальнего Верховья, какие только можно найти. Редчайшие секретные сведения, каких нигде больше не найдешь. Рассказы первопроходцев. Журналы аэромастеров. Не воспользоваться ими было бы просто глупо. О дефиле Вой-Врат проводились углубленные аэрологические исследования. О Норске тоже.
— О Норске? Там есть данные о Норске?
— Разумеется.
—
— Неделю, если буду одна. Но если Сов пойдет со мной, то вдвое меньше.
— Дня три, скажем?
— Допустим.
— Примерно столько же времени нам потребуется, чтобы собрать надежный эскадрон, — решился добавить шеф раклеров. — Нам все подходит. Но вам придется сбить с толку Экзарха и всю его братию. Нужно будет водить их за нос все эти три дня. Вам лучше вернуться наверх, сделать вид, что вы готовите прошение о помиловании, привлечь внимание двора к ложным слухам…
— Сделать вид, например, что мы собираемся идти через Малахиты? — предложил Степп.
— Почему нет. Или вступить в переговоры с важными придворными, попросить аудиенции у графов, покорно прося их о поддержке, — плести интриги, короче говоря, играть в их игры: это самый надежный способ отвести от нас всякие подозрения.
— Мы с Дарбоном берем это на себя, — заявил Пьетро. — Тем временем нужно будет изучить трассу и приготовить необходимое снаряжение.
— Арваль и Тальвег займутся трассой вместе с Голготом. Я подправлю, если необходимо, в зависимости от того, что мы найдем в Аэробашне.
— Когда ты планируешь туда идти, Ороси?
— Сейчас. Сов пойдет со мной. Но нам нужен будет Эрг, чтобы попасть внутрь. Башня охраняется.
— Я думал, ты имеешь доступ к башням аэрудитов, ты же аэромастер!
— Не к этой, Пьетро. Экзарх отказал мне в доступе, как только мы прибыли в Альтиччио. Я попробовала войти, но меня сразу выпроводили!
— Это недопустимо! Почему ты нам не сказала?
— Испытания на тот момент были важнее. К тому же я думала, что у меня еще будет время…
Аэрофареол был для любого скриба сродни мифу. Ороси была со мной в тот вечер, в Шавондаси, когда мы поняли, что Легкая эскадра ушла, не дожидаясь нас, когда я распечатал письмо от Нушки, эту легкую, бессодержательную прощальную записку, фривольную и краткую, лишенную всякого волокна, из которого я мог бы нить за нитью, упрямым рукодельцем, в память о нас двоих, в будущее, где ее никогда не будет, сплести на свой манер память о нашей истории. Ороси не пыталась меня утешить
напрямую, в ней было слишком много такта и элегантной чувствительности. Она предпочла рассказать об Аэробашне, о том, что в ней содержалось, она пообещала взять меня с собой. И сегодня сдержала слово, она…
Мы очень сблизились за последние несколько месяцев, по большей части благодаря принятому ей на Лапсане решению научить меня всему тому, что она знала о ветре и хронах. Мы провели множество интереснейших бесед и глубокомысленных разговоров. И хотя весь мой опыт был либо чисто эмпирический, либо вычитан из контржурналов, попадавших мне в руки, все же он дополнял знания Ороси, многим более точные по части аэрофизики ветра, и ее кинетический подход к изучению хронов, в то время как я ориентировался по эффектам метаморфоз.
За эти несколько месяцев я научился смотреть иначе на Ороси. Мне удалось пробиться сквозь видимый налет строгости, который немало отталкивал других и в котором она сознательно себя запирала. Я научился вернее слушать тембр ее ясного голоса, вернее чувствовать по внезапной скованности всегда легких движений, что ее задевает, что ранит. По тому, как она убирала по утрам свои длинные черные волосы, какую бабеольку выбирала, по степени ее заботы о группе, в особенности о девочках, по ее порой лобовой, порой косвенной или ироничной твердости по отношению к Голготу, — по всему этому я научился определять, в каком она настроении и когда я могу проявить нежность, а когда лучше не стоит. У нее, у нас, проскальзывали жесты, моменты мягкости, которые наверняка ничего не значили, не предполагали, что между нами что-то есть, но говорили о нашем согласии, о нарастающем понимании друг друга с полуслова, о нашем единении и интеллектуальном, и эмоциональном.
— Сколько входов в башню?
— Один.
— Всего один?
— Да, главный вход. Он находится в двадцати метрах над рекой. В этом месте башню описывает кольцо в два метра шириной и платформа перед дверью, небольшая, на такую даже баркарола не станет.
— И два охранника?
— Да. Днем и ночью.
— И ни одного другого входа? Может, где-то окошко, люк, выход на крышу? Балкон?
— Насколько я смогла рассмотреть при полете над ней — ничего нет. Ось ветряка зацементирована прямо в камни, а звук выходит по трубам органа, через стены.
— И как я, по-твоему, могу туда войти, не уложив охрану? Ты меня просишь о невозможном, Ороси! Башня круглая? Из чего она?
