«Дорогая редакция!Очень нам понравилась повесть П. Вишнева «Юнги». Какой крепкий характер у главного героя Гурьки Захарова! И не случайно, наверное, после выхода повести появилось много следопытских кружков, которые интересуются судьбой воспитанников Соловецкой школы юнг… Будет ли продолжение книги? Как сложилась судьба Гурьяна Захарова?В. ЧУЕВ (Благовещенск)».Писатель Павел Вишнев живет сейчас в Нижнем Тагиле Свердловской области. Редакция связалась с ним. «Подобные письма получаю и я, — сказал Павел Павлович, — этим же интересуются С. Шанцев (Новосибирск), Б. Гавриленко (Комсомольск-на-Амуре), С. Панова (Асбест), В. Гамаева (Уфа) и многие другие. Собственно, читательские письма и побудили меня продолжить работу. Со времени выхода в 1953 году «Юнги» переиздавались в Куйбышеве, Архангельске, Свердловске, Москве».Предлагаем читателям отрывок из второй книги. Отважный Гурий Захаров уже боевой юнга… В горниле войны он узнает необходимую для жизни истину: превыше всех ценностей на свете человеческая доброта…
Гурька спустился в моторное отделение и заступил на вахту. Двигатели ровно гудели. Все было в полном порядке.
Вдруг ему показалось, что механизмы остановились, хотя в то же время он отчетливо видел, как они двигались, продолжая работать.
Два сильных взрыва ударили за кормой катера. Рвались глубинные бомбы. Катер поворачивал то в одну, то в другую сторону, сбавляя ход, а потом несся на максимальной скорости.
К моторам кубарем скатился мичман Прохоров.
— Немцы! — крикнул он. — Немецкая подводная лодка здесь. Наверное, стояла на позиции.
— Лодку видели?
— Капитан-лейтенант и вахтенный видели перископ.
— Может, потопили?
— Не знаю, Захаров. Вряд ли. Всего скорей, ушла или лежит и ждет, когда мы уберемся отсюда.
Сверху поступила команда остановить моторы и соблюдать тишину.
— Товарищ мичман, разрешите взглянуть?
Прохоров поколебался немного, потом ответил:
— Давай. Только тихо.
Гурька поднялся на палубу. У изготовленных к бою пушек и пулеметов стояли матросы. На бомбосбрасывателе лежали глубинные бомбы. Все застыли в напряженном ожидании. Шум от Гурькиных шагов заставил повернуться к нему. Один из матросов погрозил кулаком и сделал знак, чтобы он стоял на месте и не двигался: акустик слушает море. Где-то на глубине затаилась немецкая субмарина.
Гурька замер.
Все, кто в это время был наверху, зорко следили за морем, всматривались, не появится ли масляное пятно — верный признак повреждения лодки. Одно небольшое пятно было замечено, но у командира катера оно вызвало сомнение, точно ли это пятно образовалось маслом, вытекшим из немецкой субмарины. Здесь только что прошел большой караван транспортов, и после него подобных масляных пятен, наверное, осталось немало.
Все остальное произошло так же неожиданно, как и первая встреча с подводной лодкой.
Гурька продолжал нести вахту, когда прозвучал сигнал боевой тревоги. Катер снова начал часто менять ход. Наверху раздались выстрелы из орудий.
Как Гурька на этот раз оказался на палубе и стал подавать заряжающему снаряды, он плохо затем себе представлял.
…Немецкая подводная лодка была снова обнаружена в надводном положении недалеко от места, где караулил ее катер. Глубинной бомбой повредило ее корпус. Некоторое время немцы пытались спастись от гибели или сдачи в плен. Затопленным оказался только один отсек. Потом при попытке уйти на большую глубину корпус лодки сдал еще в нескольких местах. Фашисты подвсплыли, чтобы уменьшить давление воды на корпус лодки, и пытались уйти. Это им не удалось, и они вынуждены были дать последний бой в надводном положении.
Немцы первыми выстрелили. Потом началась дуэль, в немногие минуты и даже секунды которой решается исход боя. Убило матроса, подававшего снаряды. Гурька даже не замечал, что топчется в его крови: убрать погибшего артиллериста не было времени. Все внимание юнги было сосредоточено на одном — не задерживать снаряды. Получалось у него это не очень четко, и заряжающий рычал на Гурьку. Но того так захватила лихорадка боя, что он все пропускал мимо ушей. Слышал только грохот выстрелов, а в сознании жило единственное:
— Быстрей! Быстрей! Быстрей!
В этом походе на встречи с противником особенно везло. Караван привлекал его, и немцы буквально лезли со всех сторон. И сейчас появились катера врага.
Капитан-лейтенант Шустов решил идти на сближение.
Немцы шли в пеленговом строю, но теперь их линия начала прогибаться, постепенно образуя клин. Катер Шустова оказался в его створе. Константин Сергеевич знал, что «прорезание строя» превращает морское сражение в свалку, но преимущество всегда у того, кто прорезает строй.
«Что же, тем лучше! — подумал он. — Своим перекрестным огнем они наделают больше вреда себе».
Он держал курс в самый угол клина.
— За всех замученных родных и близких, по гитлеровским гадам огонь!
В грохоте выстрелов, в треске пулеметов и реве моторов почти совершенно терялся человеческий голос. Всюду разноцветные нити трасс, свист пуль. Дистанция до немцев сократилась до сотни метров. Справа виднелась корма немецкого катера, потопленного артиллеристами командира дивизиона.
Рулевой, прикусив губу, держал курс прямо на один из катеров неприятеля. Носовое орудие посылало в его борт один снаряд за другим. Огневые точки противника замолкли, надстройка на палубе была разрушена. Длинная очередь пуль досталась и нам. Сбавив ход, капитан-лейтенант стал искать катер командира дивизиона, потерянный в горячке боя. Перестрелка шла в нескольких местах. В одном направлении — море трасс. Скорей туда!
— Право руля! Держать на трассы!
Рулевой как-то неестественно висел на компасе и медленно вращал штурвал. По его подбородку стекала струйка крови. Кое-как оттащили матроса от руля. За штурвал встал сам командир группы. Шустов, чтобы отогнать немцев, упрямо двигался на них. Снаряды носового орудия с ближней дистанции сначала разбили автоматическую пушку, а затем снесли рубку на следующем катере противника.
