Как сонный повозку свою разыскал, сел, поехал. Километра только через два очнулся.
А как очнулся да сообразил — то облился весь холодным потом. «Батюшки мои! — думает. — Ведь это я тятин орден получил!»
Схватился парень за голову. Что теперь делать? Где искать генерала? В штаб возвращаться — времени нет: пора обед готовить. Думал, думал — так ничего придумать и не мог.
А орден у него на ватнике — и такой тяжёлый, словно гиря. Достал наш парень шинель, надел поверх ватника, запахнул поплотнее, чтобы не увидел кто часом.
Борщ он в этот день сварил неважный. Прямо скажем — плохой сварил борщ. Привёз на передовую, кое-как роздал, да скорее обратно. Боялся отца встретить.
Прячься, не прячься, а вечером опять надо ехать — ужин везти.
Здесь-то вот, вечером, отец его и прихватил. Подходит в землянке к сыну, а лицом темный, суровый.
— Ужин всем роздал?
— Всем, тятя.
— Ну, пойдем, поговорить надо.
Руки, ноги задрожали у парня. Слышит по голосу, что всё отец знает. Отошли они в сторону, выбрал отец местечко укрытое, чтобы никто не видел, не слышал.
— Садись, — говорит, — Иван. Разговор будет у нас долгий, серьезный, а тебя, как я посмотрю, ноги не держат. Чего же ты дрожишь, трясёшься, ровно бы тебя в чужом курятнике захватили. Садись, Иван, мой бывший сын, — без разговора нам разойтись теперь невозможно.
Сел наш парень прямо на землю.
— Ну, рассказывай, как ты нынче утром с генералом беседовал?
Сын молчит. От страха да от стыда язык у него не шевелится.
Отец тогда говорит тихим таким голосом, но грозным:
— Ты что же, такой-сякой. Я тебя родил, я тебя растил, я тебя учил и человеком сделал… А теперь я подвиги ещё должен за тебя совершать! Ты можешь то понять, что совершил ты воинское преступление — обман командования! Ты на всю нашу морскую фамилию позор наложил!
Парень в слёзы.
— Тятя, — говорит, — не виноват я! И сам не знаю, как получилось. Торопился генерал, не успел я ничего ему сказать.
Отец не верит, ничего слушать не хочет.
— Врешь! — говорит. — Как это может быть, чтобы чужой орден получить нечаянно, по ошибке. Бесстыжие твои глаза! Не матрос ты, — говорит, — а жулик. Тебя надо из честного нашего морского батальона в штрафники сдать!
Парню — хоть головой за борт. Расстёгивает он шинель.
— Возьми, тятя, ради Христа этот орден. Он у меня тяжеле гири на сердце.
И взялся было снимать «Звезду». А отец его по рукам хлоп.
— Не прикасайся! — говорит. — Не твоими руками был он положен, не твоими руками и снят он будет. А будет он спят перед строем рукой командира, как ты есть теперь обманщик и преступник, а не матрос. И придётся мне, старику, в пятьдесят лет мою славную севастопольскую фамилию из-за тебя, пащенка, менять.
У отца — на что уж твердый человек! — в голосе и то слезы пробились.
— Не тебя спасаю, — говорят, — матросскую честь спасаю. Слушай мое последнее слово: до завтра до утра буду молчать. Ничего не скажу. А ты за это время подвиг должен совершить, чтобы орден был у тебя до закону и праву. Не сделаешь — на себя самого пеняй. А я не могу: обязан доложить командиру. Я и то из-за тебя, из-за пащенка, на целые полсутки дисциплину и устав нарушаю.
— Тятя, — говорит сын, — я сейчас пойду и сам доложу.
— Не смей! Никуда не пойдешь! Фамилию позорить не дам. Делай, как я тебе приказываю!
Встал и ушел — не обернулся даже. Отрезал сыну ломоть — жуй, как хочешь!..
Жёсткий попался ломоть — с мякиной. Поди-ка, ухитрись за одну ночь геройский подвиг совершить.
Видит парень, нет ему никакой возможности исполнить отцовский приказ. Ночь проходит, восток уж протаивать начал, а парень не спит — все думает. Так, ничего и не придумавши, взялся кашу варить.
Повёз он свой камбуз на передовую. Тем часом батальон в бой вступил — немцы атаковать вздумали. И такой огонь открыли, — никакого проезда нет по дороге.
Ну, что же, дело привычное, не в первый раз. Укрыл парень свою кухню в лощинке, надел на спину термос и пошел — где ползком, а где перебежками. Раздаст один термос, возвращается за вторым и опять ползет.
Добрался, наконец, до пулеметного взвода. Раздает пулемётчикам кашу, а сам глаза боится поднять — чует, что отец в упор на него смотрит.
Подставляет отец свой котелок и спрашивает:
— Ну, как, исполнил ты мое приказание? Совершил подвиг?
— Никак нет, но выполнил, тятя. Случай не подвернулся. Дозвольте, я с вами останусь и совершу. Я вон тот пулемёт, что справа от нас, в два счета успокою. Ползать я ловкий, привычный.
— А кашу всем роздал?
— Нет, не всем ещё.
— Иди, корми бойцов. Когда всех накормишь, тогда приходи подвиг совершать.
Ползает с термосом наш парень от отделения к отделению; время идет, а он только половину бойцов накормил. Ползком — не бегом, на брюхе ноги у человека не растут, особого темпа никак не дашь. А в голове у парня думка одна — лишь бы успеть, лишь бы не кончился бой! Подробный план в уме держит, как подобраться к немецкому пулемёту. А кормить еще целых три взвода надо! «Порцию, — думает, — буду меньше выдавать, чтобы скорее управиться». Но совесть не позволяет: товарищи в работе, им пищи нужно.